VIP Studio ИНФО Консервативный элитаризм versus либеральный эгалитаризм: этапы консервативного восприятия либерального концепта равенства в русской социальной философии
levitra bitcoin

+7(495) 123-XXXX  Moscow RF

There is no translation available.

И.В. Демин,  (Ст. преподаватель, Алтайский государственный технический университет им. И.И. Ползунова, Барнаул)

Серия «Гуманитарные науки» # МАРТ-АПРЕЛЬ  2015

Социальная философия

В статье анализируются особенности восприятия русскими кон-серваторами либерального концепта равенства. Исследуются акценты, сделанные по этой проблеме представителями социального, государст-венного, либерального и революционного консерватизма. Продемонст-рирован консервативный подход (восходящий к классическому «про-порциональному равенству») с его особым вниманием к аксиологически определяемому понятию социальной элиты.

Ключевые слова: Социальная философия, русский консерватизм, либерализм, равенство, элитаризм, эгалитаризм.

Стремительно возросший в последнее время поток публикаций по консерватизму далеко не случаен – он отражает реальные подвижки в академическом сообществе по осознанию естественных пределов либеральных принципов общественного устройства. Начинается интенсивный поиск альтернативных стратегий и практик социальной организации с учетом того, что конкурентно-соревновательная модель либерализма не всегда способна эффективно справляться с проблемами стабильного и устойчивого общественного функционирования. Становится очевидным, что свобода личности нуждается в апробировании традициями и коллективными механизмами, прежде всего, для сдерживания ее деструктивного «волящего» потенциала; и это сдерживание часто задействует, казалось бы, совершенно исчерпавший себя в эпоху постмодерна этический патернализм.

Среди множества либеральных концептов, анализируемых и критикуемых русскими консерваторами, одно из главных мест занимает концепт «равенство» как раз потому, что требования многообразного уравнения наряду с борьбой за индивидуальную свободу составляли кредо теоретического и практического либерализма. Эгалитарный дух либерализма, как, впрочем, и его «левого» антагониста – социализма, явился весьма уязвимой мишенью для критики, чем не преминули воспользоваться консерваторы. В подавляющем большинстве случаев консервативная критика эгалитаризма велась в предсказуемой форме противоположного ему элитаризма, тем более что последний чрезвычайно созвучен аксиологическому пафосу русских консерваторов. Действительно, элитаризм русских консерваторов при всех частностях – феномен, главным образом, аксиологический, соотносимый с общей моральной доминантой русского философствования. Признание элитарной общественной структуры социальным идеалом не могло не подразумевать специфически ценностного понимания самой элиты: она рассматривается в первую очередь как совокупность индивидов (творческое меньшинство), обладающих определенным духовным и моральным превосходством над массой. Хотя и более институциональное определение элиты как людей, обладающих позициями власти и рычагами политического, экономического и культурного влияния на социальную систему (правящий класс), также играет свою роль в консервативной аргументации, правда, периферийную.

Сам по себе элитаризм имеет богатую историю. Достаточно указать на гераклитовский аристократизм: «один мне – Тьма, если он наилучший». «Наилучший» оправдывает безликое существование «бесчисленных» высотой своих духовных запросов, устремленных к Истине и конечным причинам вещей. Уже здесь явственно виден духовный аристократизм, обособляющий тех, кто несет его в своей душе, от остальных – непосвященных, профанов. В XX столетии Ортега-и-Гассет так сформулирует внутренний императив везде навязывающего себя «среднего человека»: «Жить – это не чувствовать никаких ограничений и потому смело полагаться на себя; все практически дозволено, ничто не грозит расплатой, и вообще никто никого не выше» [9, с. 60]. Как известно, философ противопоставил этой эгалитарной спеси «самодовольных недорослей» элитарную мораль «высокой жизни», средоточие которой – ответственное служение чему-то высшему, должному [9, с. 61–63]. Чем благороднее человек, тем больше он ограничен – в позитивном смысле – онтологической иерархией, творящей тот непреложный «порядок ценностей», который внутренне обязателен для человека элиты. В этом смысле он именно ограничен онтологически высшей сферой моральных абсолютов и эстетических образцов. Он более подчинен абсолютным задачам жизни и чурается гуманистического субъективизма, способного породить духовного минималиста, т.е. человека, вообще не озабоченного собственным совершенствованием, но при этом агрессивно притязающего на свое «уравнение» с другими, в том числе с теми, кого мы относим в разряд духовной элиты.

Безусловно, в русском консервативном элитаризме определяются особые акценты в критике либерального эгалитаризма в зависимости от того, к какому историческому типу русского консерватизма мы обращаемся. Ранее нами уже была обоснована периодизация и типология русского консервативного дискурса с выделением четырех его типов – государственного, социального, либерального и революционного, сформировавшихся на этапах Классики и Неклассики (несколько огрубляя, можно идентифицировать эти этапы как дореволюционный и эмигрантский). Ввиду этого мы отсылаем читателя к соответствующей работе [См. подробнее: 3]. Ниже мы последовательно проследим особенности рецепции либерального концепта равенства каждым из четырех типов русского консерватизма.

Социальный консерватизм, первоначально представленный в раннем славянофильстве, имеет значительный либерально-идеалистический окрас, и поэтому говорить о явно манифестируемом элитаризме не приходится. Философский либерализм ранних славянофилов – крайне романтизированный, он связан с построением коллективного мифа о «народе», «нации», «земле» как соборной, органической целостности, выступающей в государстве с единой волей. Какой-либо дифференциации общества на элиту и массу при поверхностном знакомстве со славянофильским наследием не обнаруживается. Так, неклассический социальный консерватор И.Л. Солоневич пишет о неконкурентной со-работе «сильной монархии» и «народного представительства» в Московской Руси. «… Русская монархия, – настаивает Солоневич, – есть выразительница воли, т.е. совести, нации, а не воли капиталистов… или воли аристократии» [10, с. 109]. Это идеальное «всеединство» государства и общества, центрируемое «диктатурой совести» (фактически православием), находится вне любой социальной дифференциации. Соборная воля народа взращивает своего монарха, а монарх представляет личные интересы подданных, в принципе непротиворечивые интересам соборного целого. В социальном консерватизме постулируется несомненно утопическое представление о всеобщей приверженности некому абсолютному мерилу, в данном случае православной совести. Либеральный республиканизм с его равенством граждан в праве на свободное волеизъявление отрицается Солоневичем за «партийный базар» и фактическое искажение так называемого «общественного мнения» внешними источниками наподобие «бульварной прессы», в то время как подлинная свободная воля человека нуждается в религиозном воспитании [10, с. 119–120]. Здесь-то, как нам кажется, и лежит латентный элитаризм социальных консерваторов. По сути, они включают в понятие «народа» не всех индивидов, находящихся в своеобразном демократическом пространстве несогласий, где каждый имеет право на высказывание своей точки зрения, а только тех, кто верен общему духовному стержню, а значит, и наделен качеством отборности, элитарности. В результате получается, что элитарен весь идеализируемый «народ», а отколовшиеся от него элементы считаются не «равными», а находящимися в нижней плоскости «развращенных». Характерно в этой связи, например, разделение К. Аксаковым русского общества на «народ» и «публику». «Публика» – это как раз ушедшая от традиционной русской жизни, вестернизированная квазиэлита: «Публика выписывает из-за моря мысли и чувства, мазурки и польки, народ черпает жизнь из родного источника» [1, с. 237]. А вот показательное оценочное определение частей данной оппозиции: «И в публике есть золо­то и грязь, и в народе есть золото и грязь; но в публике грязь в золоте, в народе – золото в грязи» [1, с. 238].

Государственные консерваторы, должно быть, держат пальму первенства по защите не столько духовно-аристократического неравенства, сколько политико-правового. Апологеты сословного строя в монархическом государстве, они утверждают, что только устоявшееся сословное разделение общества является условием стабильного и преемственного политического бытия. Нередко в этом консерватизме статус-кво элита примитивно отождествляется с наследственной (родовой) аристократией, а критика либерального эгалитаризма вырастает из классовой неприязни дворян по отношению к либеральным силам, устраняющим с исторической неизбежностью их сословные привилегии. Князь В.П. Мещерский против «либеральной, мужицкой эры» вследствие того, что она, устраивая земские всесословные коллегиальные учреждения, продолжает, с его точки зрения, утопические славянофильские мечтания о едином Русском народе, Руси бессословной, тогда как в условиях «недостатка людей» в провинции лишь дворяне представляют там действительно самосознательную, интеллигентную и посему способную на управление общественную группу [8, с. 287–292]. Сомнительным выводам Мещерского противостоит взгляд другого мыслителя из лагеря государственных консерваторов – К.Н. Леонтьева. Он также защитник юридического сословного разделения, он даже обрушивается на ранних славянофилов за их эгалитарный либерализм, но делает это Леонтьев вовсе не из-за смешения якобы «элитарного» дворянства с социальными «низами». Напротив, отделение от высшего сословия – залог сохранения культурного типа народа, его национального характера. Благодаря эгалитаризму вероятнее всего влияние «сверху вниз, со стороны более сведущей, но культурно более испорченной (ибо культура не в массе знаний, а в живом своеобразном освещении этого умственного хаоса)», и уравнивающий, а стало быть, усредняющий, либерализм разрушает национальный социально-антропологический тип [6, с. 163]. Словом, чтобы защитить «народ» от неминуемого при эгалитаризме подражания чужеродной «публике», надо, полагает Леонтьев, поддерживать крепкий сословный строй. Тогда заимствованные дворянской и интеллигентской верхушкой общества западные пороки (гуманистический секуляризм, индивидуализм, позитивистское понимание прогресса и пр.) и останутся в среде квазиэлиты, зараженной вирусом «европейничанья», не сумев стать общенациональной бедой.

Либеральные консерваторы обосновывают аристократическую природу государства в духовном смысле, доказывая, что в основе здорового общественного правосознания должна лежать естественная предпосылка об интеллектуальном и нравственном ранге людей. Правда, этот ранг характеризуется в политико-реалистическом ключе, вбирая в свое содержание естественное неравенство людей в силе характеров, понимании национальных исторических традиций, умении действовать решительно и ответственно с точки зрения интересов всего народа, а также профессиональной подготовке [4, с. 74]. И.А Ильин подмечает внутреннее противоречие в либеральных постулатах демократии: теоретически формальная свобода подразумевает якобы равное вовлечение всех в политику и общественную жизнь, но на деле в либеральных обществах расцветает небывалое «расслоение, самоутверждение корыстной особи» [4, с. 192]. Основную причину этого он видит в неправильной интерпретации либералами самой сути свободы и равенства. Свобода нужна только тем, кто постоянно живет интенсивной духовной жизнью, т.е. как раз «людям первого ранга»; массе же нужна вовсе не свобода, а «легкое обогащение», «комфорт и удобство», «поток развлечений» [4, с. 197]. Отсюда, можно сказать, и развиваются приобретающие в либеральной демократии привкус шкурничества стремление к успеху, карьеризм и честолюбивая жажда доминирования в социальном пространстве. Масса алчет не равенства, а «неравенства в свою пользу», т.е. использует эгалитаризм для удовлетворения безграничных и ненасытных личных притязаний в ущерб единому благу народа и государства. Как следствие, последовательно проводимые в жизнь либеральные требования «равенства» оборачиваются реальным увеличением неравенства, прежде всего – экономического, но вместе с ним и политического, юридического, культурного и т.д. Общество, которое культивирует в человеке не служение, а завистливое приобретательство, – внутренне больное общество, ведь оно перманентно находится под угрозой скатывания то в левый, то в правый тоталитаризм [4, с. 197]. Таким образом, только элита, состоящая из «качественных людей», а не беспринципных, ловких деляг с их «равным» «правом на невежество и продажность», обеспечивает по-настоящему национально-ориентированное и авторитетное водительство государством и обществом. Эгалитаризм здесь в корне неприменим, поскольку он коверкает принцип качественного отбора «лучших людей» на основе корреляции социальных рангов с такими социокультурными понятиями, как правосознание, профессиональная компетентность, патриотизм, гражданственность.

Революционный консерватизм, масштабно развернувшийся после русской революции в евразийском движении, очевидно, уходит корнями в романтическую традицию, ницшеанскую идею «переоценки ценностей» и эпохальной роли «сильных людей» с их могучим инстинктом жизни, призванным создать новые ценности, достойные охранения. Но в принципе у евразийцев были предшественники в этой области, критиковавшие либеральные концепты, исходя из развернутого эстетического мировоззрения. Об эстетической «низости» продукта либерального эгалитаризма – мещанина писал, предвосхищая Леонтьева, А.И. Герцен – мыслитель далеко не консервативных взглядов. Разочаровавшийся западник, он так воспринял практические последствия европейского уравнения: «С мещанством стираются личности, но стертые люди сытее; платья дюжинные, незаказные, не по талии, но число носящих их больше. С мещанством стирается красота породы, но растет ее благосостояние» [2, с. 355]. Герцен тяжело переживал смешение всех социальных сил во что-то пошло-узкое, среднее, неопределенное. Мещанская «середина» есть основной антипод «сильной личности», которая всегда четко обозначена, определена, тоталитарно отграничена от «толпы», противится аморфности положения посередине – положения посредственности. Впоследствии Леонтьев лишь укрупнит эту мысль в своей теории о вторичном смешении в Европе, ведущем посредством эгалитарного прогресса к социальному однообразию – буржуазности. Агент буржуазности – «средний тип» девальвировал эстетически совершенные фигуры монаха, воина, священника, – все те социальные типы, в которых духовная сила побеждала вещественную [7, с. 216]. Эстетическое мерило Леонтьева тут безапелляционно: «средний европеец» «менее прекрасен», «менее героичен, чем типы более сложные или более односторонне крайние» [7, с. 217]. Так героический культ «сильных людей» перешел затем в революционный консерватизм евразийцев.

Евразийцы, с одной стороны, переняли краеугольную интуицию социальных консерваторов о соборном единстве народа, о единой, внутренне непротиворечивой народной воле, а с другой – скорректировали ее в духе романтического элитаризма. Единый народно-государственный организм, представленный в иерархическом порядке разновидных социальных личностей, концептуализируется евразийской мыслью во многом в русле метафизики всеединства [5]. В метафизике всеединства исходным, абсолютным критерием совершенства объявляется Богочеловечество, а каждый народ наряду с эмпирическим планом своего существования имеет некое призвание как Божий Замысел о нем. Однако евразийцы упор сделали не на ноуменальной, духовной составляющей коллективного бытия, а на дионисийском порыве стихии жизни, понятом как мощнейший волевой акт «сильных людей», задача которых – воплотить в истории новый социальный органицизм, базирующийся на власти «идеи-правительницы». По сути дела, этим творческим «сильным людям» как элитарному меньшинству и вменялось в обязанности сформулировать и «проговорить» бессознательно таящуюся в народе как «симфонической личности» волю. Только через такое меньшинство возможно позитивное государственное строительство, революционно ломающее прошлые оковы и создающее из стихии народной жизни будущее единство. Романтический элитаризм евразийцев естественным образом повторял антиэгалитарную аргументацию Леонтьева, видевшего в мещанском «уравнении» признак ослабления созидательной воли и победы механистического индивидуализма над объективно-идеалистической тотальностью государства. «В свободном, изнутри направляемом развитии и росте «симфонической народной личности», – объясняет евразийскую социальную онтологию Г.В. Флоровский, – в порядке естественной и необходимой социальной дифференциации, выделяется и слагается в себе своеобразная «соборная личность» второго порядка, «правящий слой», и в нем, как его средоточие и сердцевина, как его живой стержень, выделяется некий «государственный актив»,  – это и есть “единственно правительствующая партия”» [11]. Нужно, разумеется, отметить, что идеализируемый «государственный актив», чутко прислушивающийся к исторической необходимости, объединен, согласно теоретическим построениям евразийцев, практически духовно-нравственной дисциплиной монашеского ордена.

Таким образом, эгалитарные интенции либерализма наталкиваются на серьезный отпор со стороны русского консервативного элитаризма. Формальному и искусственному  «равенству» либералов противопоставляется идеал естественного элитарного общественного устройства с преимущественно аксиологической трактовкой понятия элиты.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Аксаков К.С. Государство и народ. М.: Институт русской цивилизации, 2009. 608 с.
2. Герцен А.И. Концы и начала // Герцен А.И. Соч. в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1986. С. 347–407.
3. Демин И.В. Философско-теоретические рамки русского консерватизма // В мире научных от-крытий. 2014. № 11.3(59). С. 1393–1418.
4. Ильин И.А. Наши задачи. Статьи 1948–1954 гг.: в 2 т. Т. 2. М.: Айрис-пресс, 2008. 512 с.
5. Карсавин Л.П. Религиозно-философские сочинения. Т. 1. М.: Ренессанс, 1992. LXXIII, 325 с.
6. Леонтьев К.Н. Как надо понимать сближение с народом? // Леонтьев К.Н. Полн. собр. соч. и пис. в 12 т. Т. 7. Кн. 2. СПб.: Владимир Даль, 2006. С. 156–179.
7. Леонтьев К.Н. Средний европеец как идеал и орудие всемирного разрушения // Леонтьев К.Н. Полн. собр. соч. и пис. в 12 т. Т. 8. Кн. 1. СПб.: Владимир Даль, 2007. С. 159–233.
8. Мещерский В.П. За великую Россию. Против либерализма. М.: Институт русской цивилизации, 2010. 624 с.
9. Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М.: АСТ, 2002. 509 с.
10. Солоневич И.Л. Народная монархия. М.: Алгоритм, 2011. 624 с.
11. Флоровский Г.В. Евразийский соблазн [Электронный ресурс] // Библиотека «Вехи». Режим доступа: http://www.vehi.net/florovsky/evraziistvo.html (дата обращения: 23.03.2015).


©  И.В. Демин, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

SCROLL TO TOP
viagra bitcoin buy

������ ����������� �������@Mail.ru