VIP Studio ИНФО Язык как бытийная категория в интерпретации М. Шишкина
levitra bitcoin

+7(495) 725-8986  г. Москва

М.А. Хлебус,  (Аспирант, Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова)

Серия «Гуманитарные науки» # 03/2 2018
Бытие
В данной работе исследуется феномен языка в эстетических представлениях М. Шишкина («Спасенный язык», 2001). Согласно лингвофилософии писателя в языковой парадигме отражены национальная ментальность, культура, история. Концепция Шишкина коррелирует с положениями философских трудов, прежде всего Г. Шпета, М. Хайдеггера, с идеями Д. Лихачева, мотивами прозы Э. Канетти. Язык в понимании Шишкина – явление ментальное и метафизическое, творящее новую реальность, моделирующее время и пространство.

Ключевые слова: Бытие, концептосфера, культура, лингвофилософия, метафизический, онтологический, слово, язык.

 

"Язык можно рассматривать не только как субстанцию, но и как субъект, не только, как вещь, как продукт, произведение, но и как производство, как энергию" [6, с. 35], – писал в начале ХХ в. русский философ и культуролог Г.Г. Шпет. Понимание того, что язык не столько средство коммуникации, сколько «субъект», даже самостоятельное пространственно-временное событие, составляет зерно лингвистической концепции Шишкина, который исходит из того, что «все самое глубокое и объемлющее в душе человека переходит в язык и познается в нем» [6, с. 21].

Прямую отсылку к Шпету обнаруживаем в романе Шишкина «Взятие Измаила» (1999). В этом полифоническом тексте-имитации судебного заседания, где художественный мир держится только словом как особой формой созидания, автор приводит выписку из «дела» Шпета, «1879 г. рожд. Урож. г. Киева, потомственного дворянина», приговоренного к расстрелу.

В начале ХХ в. Шпет представлял слово как грандиозную по своей сложности функциональную структуру во всем многообразии ее внешних и внутренних форм. Итогом многолетней работы ученого стало понимание того, что слово – это и орган свершения мысли, и ее питательная среда, и воплощение разума, а значит, и архетип культуры. В языке Шпет видел основу бытия и общения: «Так, если принципиально со стороны предметной язык есть преимущественная конкретность, а со стороны сознания – преимущественная характеристика культурного сознания, то принципиально же язык, как таковой, есть условие всякого культурного бытия, а следовательно, и его исторического осуществления в формах человеческого общения» [6, с. 40].

Кроме того, Шпет высказал мысль о языке не только как о гаранте «культурного бытия», но и как об условии существования духа. Анализируя работы В. Фон Гумбольдта, Шпет свел одну из мыслей своего предшественника к тому, что «язык есть такая форма воплощения духа и идеи, без существования которой для нас не было бы ни духа, ни идеи» [6, с. 33].

Кульминационным произведением, раскрывающим эстетические представления Шишкина о языке, является программное эссе «Спасенный язык» (2001). В небольшой по объему работе писатель рассуждает о роли и месте языка в жизни отдельного человека и человечества в целом, рассматривает язык как проявление ментальности, в том числе национальной, средоточие культуры, истории, импульс к порождению художественного мира.

«Спасенный язык» состоит из шестнадцати относительно автономных фрагментов, каждый представляет собой квинтэссенцию идей автора о языке и природе творчества. Фрагменты бессюжетны, за исключением одного, в котором Шишкин рассказывает о том, как по приезде в Цюрих прямо с вокзала он отправился на кладбище Флунтерн на могилу Дж. Джойса, где стал свидетелем похорон лауреата Нобелевской премии по литературе за 1981 г. Э. Канетти (1905–1994), «завещавшего закопать себя рядом с великим слепцом» [5, с. 200].

Упоминание имени Канетти – еще один вектор в анализе лингвофилософских положений Шишкина. Совпадения точек зрения Шишкина и Канетти обнаруживаем уже в следующем фрагмента. Автобиографический роман Каннети «Спасенный язык. История одной юности» (1977) начинается с детского воспоминания о том, как любовник няньки, «лязгая перочинным ножом и злодейски шутя» [5, с. 201], грозился отрезать мальчику язык. Название эссе «Спасенный язык» мы рассматриваем и как рефлексию на роман, в том числе на его название, и как вступление в виртуальный диалог с Канетти. Преследовавший одного страх остаться без языка проецируется на боязнь другого утратить родной язык. Страх героя Каннети физически лишиться языка как органа речи побуждает его к изживанию этой травмы путем создания текстов. В случае с Шишкиным мы имеем дело с языком как понятием метафизическим, инструментом для осмысления жизни и единственной формы существования. Для писателя «страх остаться без языка» [5, с. 201] гипертрофированно велик. Потеря языка равносильна потере самого себя.

Причина подобного страха очевидна: жизнь писателя проходит вдали от родных мест. Еще одно совпадение: Канетти прожил в Великобритании, писал же он на немецком, хотя родным для него языком был ладино; Шишкин с 1995 г. в основном живет в Швейцарии, где «любое русское слово звучит» вдали от России «совсем не так и значит совсем не то» [5, с. 199]. Автор заостряет проблему сохранения национальной идентичности – собственной «русскости» – общей для писателей-эмигрантов. А.В. Леденев в статье «Образ родного языка в литературе русской эмиграции» отмечает: «Язык для изгнанников приобрел статус подлинного “дома”, будто реализуя известную метафору Мартина Хайдеггера (“Язык есть дом бытия”). Именно этот “дом” обеспечивал писателей содержательным материалом» [2].

Во-первых, по мысли Хайдеггера («Письмо о гуманизме», 1947), бытие «просвечивает сквозь язык», поэтому язык становится «домом бытия» [4, с. 192]. Бытию необходим язык чтобы осуществиться, присутствовать. Именно язык является той сферой, в которой бытие становится истинным. Убедительная, на наш взгляд, иллюстрация тезы о прорастании бытия в язык – работа Хайдеггера «Язык в поэме. Истолкование (поиск местности) поэзии Георга Тракля», 1952. Во-вторых, в философии Хайдеггера силен национальный аспект: основа осмысления бытия и его проговаривания – народная природа языка. В-третьих, по Хайдеггеру, мы встроены в язык, который определяет человеческую сущность. Кроме того, в связи «человек – язык» он усматривает определенную паритетность, а в пространстве языка и человека – адекватность. Так, он пишет: «Поскольку мы, люди, чтобы быть тем, что мы есть, встроены в язык и никогда не сможем из него выйти, чтобы можно было обозреть его ещё и как-нибудь со стороны, то в поле нашего зрения существо языка оказывается всякий раз лишь в той мере, в какой мы сами оказываемся в его поле, вверены ему» [4, с. 272].

В «Спасенном языке» Шишкин анализирует свой «отъезд» из русской речи. Необходимо пояснить, что речь не идет о насильственном выдворении из родной страны, изгнании. Эмиграция писателя вызвана семейными обстоятельствами. Оказавшись за пределами России, автор намерен сберечь собственную культурную память, свою концептосферу, воплощенную в языке, на котором он, как когда-то Гоголь в Италии, создает свои произведения. Переосмысляя свой прежний писательский и литературоведческий опыт, Шишкин стремиться обнаружить связь и установить дистанцию между собой и языком. Пребывая в «отъезде», он решил для себя, что он «должен был спасти свой язык», но также он пишет: «Мой язык должен был спасти меня» [5, с. 201]. Язык, слово становится основной категорией философской рефлексии автора.

Шишкин усиливает вещественность языка, преобразовывает язык изображающий в язык изображенный. Он последовательно переводит вопрос о слове из области гносеологии в область онтологии, отказываясь признавать язык лишь средством мысли. «Наречие, лишенное артиклей и богатое падежами, как скота, так и людей, рассчиталось “на первый-второй” и построилось в две шеренги: переводимое и непереводимое» [5, с. 201]. Отметим, что об особых грамматических структурах, отражающих уникальный духовно-исторический опыт России, писали в свое время и славянофилы. Мыслящий на родном языке человек воспринимает слово с его грамматическими категориями как адекватный миру материал и не задумывается о его происхождении, однако язык вводит его не только в мир, но и в традицию восприятия этого мира данным народом. Именно поэтому «непереводимое» интересует Шишкина больше всего.

После переезда в Швейцарию Шишкин пытается дописать роман, начатый еще в Москве, но из этого ничего не выходит, потому что «буквы, которые выводил там, здесь имеют совсем другую плотность. Роман получается о чем-то другом» [5, с. 199]. Слова в Швейцарии для писателя приобретают совсем другой статус, «вид на жительство» [5, с. 199], проявляют собственные интенции, с которыми он не может не считаться. Слово перестает быть категорией статической и становится категорией динамической. Обретая значимость, оно обретает способность отражаться на судьбе писателя в эмиграции. Язык становиться субъективным, «живым» и готов в любую минуту покинуть писателя. Так актуализируется мысль Шпета: «язык можно рассматривать не только как субстанцию, но и как субъект, не только, как вещь, но и как продукт, произведение, но и как производство, как энергию» [6, с. 35].

Таким образом, в логике Шишкина очевидно стяжение двух феноменов – языка и пространства, ментального и географического. Он исходит из того, что «границы, расстояние, воздух» творят со словами чудеса: «То, что в России разлито, разбросано в атмосфере, в осанках и харях, в “Грушницкий – юнкер”, в чеченской войне, в “Христос воскресе из мертвых” – здесь все сосредоточено в каждом слове, записано кириллицей, упихано, утрамбовано в каждую Ы» [5, с. 200]. В приведенной цитате сконцентрированы многие смыслы. Так, фраза «Грушницкий – юнкер» обретает и номинативное содержание, и ассоциативное, становится образом, маркером произведения Лермонтова в целом, наследия отечественной литературы. Фраза из пасхального песнопения «Христос воскресе из мертвых» отсылает нас к конфессиональным различиям России и Швейцарии. Мы говорим о метонимичности сознания Шишкина и опять же об актуализации следующей тезы Шпета: «Действительно, какую бы конкретную часть из целого человеческой речи мы не выделили, в ней хотя бы виртуально заключены свойства, функции и отношения целого» [6, с. 402]. Климат, люди, их литературное наследие, история (чеченская война), вероисповедание – все это разлито в ментальности России и отражено в языке.

Еще один аспект концепции языка по Шишкину – профанная семантика слова, ориентированная на рациональный смысл, и глубинная, включающая абстрактные значения. Шишкин пишет об этом так: «Скажешь любое слово, самое безобидное, самое объективное, например, наука, – и начинается непонимание. Одно дело, ученый здесь занимается земельными отношениями в пятнадцатом веке в кантоне Гларус, где и спустя 500 лет та же земля принадлежит той же семье. И совсем другое дело – вопрос о частной собственности на землю там, где такая наука – сало в огонь будущей гражданской войны. И так любое слово в словаре» [5, с. 201-202].

Таким образом, «любое слово в словаре» осмыслено Шишкиным как феномен, родственный концепту. Отметим, что ранее Д.С. Лихачев, опираясь на статью С.А. Аскольдова-Алексеева «Концепт и слово» (1928), использовал понятие концепта и концептосферы русского языка: концепт является результатом «столкновения» словарного значения слова с личным и народным опытом человека». «Концептосфера языка – это в сущности концептосфера русской культуры» [3, с. 157]. Чем шире и богаче культурный опыт автора, тем шире и богаче «потенции концепта» [3, с. 157]. Например, в концепте слова «незнакомка», как пишет Лихачев, имеет значение, читал ли человек Блока, что, на наш взгляд, коррелирует с фразой Шишкина «Грушницкий – юнкер».

Слово как концепт с его ментальной и ассоциативной семантикой в эссе Шишкина получает свою дефиницию – «аромат»: «Искусство русской речи имеет свой закупоренный аромат, присущее только веществу русской литературы ингредиенты» [5, с. 202], что лишь подтверждает мысль о слове как субъекте, событии, бытии. По мнению А. Кубасова, эта метафора позволяет Шишкину сжато и образно сказать то, о чем М.М. Бахтин писал в своей работе «Вопросы литературы и эстетики» (1975): «Все слова пахнут профессией, жанром, направлением, партией, определенным произведением, определенным человеком, поколением, возрастом, днем, числом. Каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило своею напряженной жизнью» [1, с. 106].

Эхом на вывод Лихачева о том, что «язык является не просто способом общения, но неким концентратом культуры» [3, с. 164], явился обозначенный Шишкиным драматизм ментальных отношений, который заключен в невозможности передать единственно верный «аромат» одного языка другим: каждый язык имеет свою меру непонимания, слепую зону смыслов. Студенты славянского семинара в Цюрихе читают Хармса «со словарем и восхищением», но это не подлинный Хармс: «Швейцарский Хармс о чем-то другом» [5, с. 202].

Слово как концепт, язык как концептосфера поняты Шишкиным как явление родовой психики. Такие лингвисты-теоретики, как В. Фон Гумбольдт, А.А. Потебня, настаивали на решающей роли языка во взаимоотношениях человека с окружающей действительностью, говорили о языке как основном способе мышления и познания. Шишкин идет дальше и определяет язык как диагноз: «Это болезнь здоровая, и с ней можно дожить до самой смерти. Причины ее – отчасти в генетической расположенности, отчасти – в родовой травме» [5, с. 203]. Травма усугубляется в той или иной степени в зависимости от среды, культуры, истории, в которой человек ее получает. Во-первых, прослеживаемый Шишкиным генезис русской словесности в полной мере дает нам представление о возможной степени тяжести травмы у носителя русского языка. Во-вторых, сам язык переживает травму как субъект. Так, Шишкин пишет: «Достаточно бросить взгляд на этапы большого пути отечественного бумагомарания. Сперва погоны, ленты, оды на восшествование. Потянув лямку, в общем-то, совсем недолго, русская словесность вышла в отставку. И, начитавшись на досуге и прозрев, вспухла от ощущения собственной значимости. И завернулась в гоголевскую шинель, как в тогу. Отныне и далее всякого пишущего по-русски серафимы подкарауливали где-нибудь на пустыре или Воробьевых горах, били по яйцам, выкручивали руки, рвали – по Далю – мясистый снаряд во рту, служащий для подкладки зубам пищи, и шептали: восстань, виждь, внемли и жги!» [5, с. 203].

Шишкин укладывает в несколько фраз историю русской словесности. Начиная с XVIII в., писатель отмечает период охранительный, служебный, прослеживает путь литературы от самодостаточности, когда поэт становится больше, чем поэт, до серафичной амбициозности. Последний этап ознаменован у Шишкина особым обрядом посвящения в ряды пишущих, что говорит о сакрализации литературы. Тем самым Шишкин подчеркивает литературоцентричность русской культуры, которая дала миру таких мастеров слова, как Пушкин и Гоголь, и такие шедевры словесности, как «Герой нашего времени», а вместе с тем и уникального читателя. Действительно, язык отражает национальную психологию, вбирает почти все смысловые явления жизнедеятельности человека: его происхождение, вероисповедание, жизненный опыт, климат, искусство, национальную культуру и литературу.

Размышляя о природе языка, Шишкин акцентирует внимание на исключительности человека. Животные, птицы и прочие – бессловесные. В исследовании Шпета о внутренней форме слова есть суждение даже о природном даре «понимания всех языков»: «Так как природный дар языка общ всем людям, и каждый носит в себе ключ к пониманию всех языков, то форма всех языков в существенном должна быть одна и всегда должна достигать общей цели» [6, с. 29].

Однако Шишкин задается вопросом о телеологии языкового общения: «И если смысл языка все же в коммуникации, то тогда кого с кем? На каком языке понимали друг друга Франциск и птицы? Или, скорее, вопрос нужно поставить по-другому: с кем пересвистывался босоногий из Ассизи?» [5, с. 204], и отвечает: «Выпущенный в мир человек получает язык для возможности вертикальной коммуникации». [5, с. 204]. Речь идет о вертикальной иерархии Творца, человека, прочей твари. Шишкин обнаруживает сакральный потенциал языка: «Для смертных язык <…> представляет таким образом тварь и Творца одновременно» [5, с. 204].

О разделении языковой коммуникации на горизонтальную и вертикальную говорит завершающая эссе цитата из «Жития протопопа Аввакума»: «По сем взяли священника пустынника, инока схимника, Епифания старца и язык вырезали весь же; у руки отсекли четыре перста. И сперва говорил гугниво, по сем молил пречистую Богоматерь, и показаны ему оба языка московский и здешний на воздухе: он же, один взяв, положил рот свой и с тех мест стал говорить чисто и ясно, а язык совершен обретеся во рте» [5, с. 205]. Старцу Епифанию вырезали язык. Он сначала говорил «гугниво», молил Богоматерь, и Она показала ему язык московский и «здешний на воздухе»; схимник стал «говорить чисто и ясно» [5, с. 206]. Итак, Епифанию Богородица предлагает на выбор язык «московский» (обычный) или «здешний» (метафизический). В этот момент рождается писатель, он обретает данный ему свыше дар «говорить чисто и ясно», вместо «мясистого снаряда» у него «язык совершен обретеся во рте».

Наконец, в философских построениях Шишкина обозначен еще один, на первый взгляд парадоксальный, вопрос о возможностях так называемого косноязычия. Чтобы «сказать и быть понятым», как он пишет, «надо найти язык особой косности, на котором можно что-то объяснить» [5, с. 204]. Писатель имеет в виду ту высокую косность, которую мы видим в стиле Д. Хармса, А. Платонова или названного им И. Бродского.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М.: «Художественная литература», 1975. 504 с.
2. Блищ Н.Л., Леденев А. В. Образы родного языка в литературе русской эмиграции «первой волны» // Вісник Дніпропетровського університету імені Альфреда Нобеля. Серія Філологічні науки. — 2016. — № 1(11). — С. 82-89.
3. Лихачев Д.С. Очерки по философии художественного творчества. СПб.: Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ, 1999. 240 с.
4. Хайдеггер, М. Время и бытие: Статьи и выступления [Текст]/ Мартин Хайдеггер. – М.: Республика, 1993. 447 с.
5. Шишкин М.П. Пальто с хлястиком. М.: АСТ, 2017. 320 с.
6. Шпет Г.Г. Внутренняя форма слова: Этюды и вариации на темы Гумбольта. – М., 2006. 506 с.


©  М.А. Хлебус, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

SCROLL TO TOP
viagra bitcoin buy

������ ����������� �������@Mail.ru