viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

Выпуски журналов

  • Серия
  • Серия
  • Серия
  • Серия
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал

З.Н. Чукуева,  (К.филол.н., доцент, Чеченский государственный педагогический университет)

Серия «Гуманитарные науки» # НОЯБРЬ  2017
Событийно-хроникальные тексты
В данной статье говорится о духовно-воспитательных обязанностях литературы, которая имеет возможность к плодотворному достижению цели не только образными, чисто художественными, но и более строгими, событийно-хроникальными текстами. Общепризнанная трагичность современного социального события состоит в том, что мировосприятие поколения нового века частично утратило и продолжает терять духовно-нравственные приоритеты. При этом в первой половине века военно-патриотическая тема созревает и в жанре советской исторической поэмы и поэтической драмы. Все это свидетельствует об огромном, неугасающем духовно-нравственном заряде всей литературы о Великой Отечественной войне. Невиданного расцвета во время войны добиваются публицистика и очерк, что оказалось обусловлено преимущественно усилившейся социально-педагогической функцией отечественной прозы.

Ключевые слова: Событийно-хроникальные тексты, литература, исторические поэмы, идеология, хроникальная эпика, духовное воспитание.

 

На протяжении утверждения нового советского режима, по мере развития нового советского художественного метода (социалистического реализма), в ходе созревания социальных категорий и резкой персонификации развитого самомнения влияние идеологических, частично этических, частично невыполнимых или агитационных аргументов на натуральное начало личности непрестанно усиливается. Это можно связать с тем, что центральный напор советской литературы на имевшихся стадиях реально являл литературу массовую, вернее, массово-агитационную.

По мнению психоаналитика Л.С. Выготского, подтверждающего неизменность вечных ценностей, « если взглянуть на искусство с точки зрения психоанализа, сделается совершенно непонятным историческое развитие искусства, изменение его социальных функций, потому что с этой точки зрения искусство всегда и постоянно, от своего начала и до наших дней, служило выражением самых древних и консервативных инстинктов» [1; 97]. Таким образом, требование забыть прошлое, такой раскол практически подразумевал стремление установленного строя и его сторонников к единоличному и однообразному разъяснению общественного бытия, то есть как предреволюционного прошедшего, так и наступившего тогда текущего момента.

Вследствие усилившегося интереса послереволюционных писателей к вопросам идейного бытия советского социума, к проблемам нравственности, сюжетные узлы произведений начали становиться более основательными и мощными, чем во многих созданиях предыдущих периодов. Идеологическое значение имели и исторические личности (в т.ч. святые), рисуемые в уже упоминавшихся нами «житийных биографиях» данного периода. В издании 20-х гг. о Преподобном Сергии Б.К.Зайцев базировался на бытовых и хроникальных ключах, при этом его взгляд на отображение бытия священника основательно разнился со взглядами более ранних авторов. Как заявляет об этом Е. Пономарев, «Труд Б.К. Зайцева – та самая лампада, которая еще теплится в памяти эмиграции» [2; 89]. В предисловии к своей книге сам Б.К. Зайцев говорит: «Как святой, Сергий одинаково велик для всякого. Подвиг его всечеловечен. Но для русского в нем есть как раз и нас волнующее: глубокое созвучие народу, великая типичность – сочетание в одном рассеянных черт русских» [3; 54]. Идеологической функции здесь способствует также использование в манере выражения своеобразных художественных средств: возможно активное комбинирование стремительных порывов и архивных выражений, типичных для духовного слога, с модернизационной сжатостью сочетания, с учащенным использованием простых грамматических конструкций.

В последующие после революции годы модификация всей сферы исторического, компоновка сюжетообразующего материала, интерпретация поведенческих стимулов эпохальных персон практически полностью продиктовывается установлениями режима основополагающим двигателем грез и мишеней выступала Коммунистическая Партия Советского Союза. По сути она создавала «инородную», внелюдскую действительность, удаляющую представителя общества и разнообразные принадлежащие ему элементы человечьего бытия. При этом в первой половине века военно-патриотическая тема (вследствие сборов, проводимых государством, особенности его юным представителем, накануне предстоящей серьезной войны) созревает и в жанре советской исторической поэмы и поэтической драмы, а также в конкретной исторической пьесе (И. Сельвинский, К. Симонов). Задумки в костяке фабул и персонажей советского времени покоились якобы ясные, гуманные, политически тактичные сюжеты. Поэтому перемену в производимых авторами текстах есть возможность отметить на некоторых переменах и преобразованиях, выдаваемых властной политикой. В частности, публицистику Н. Островского являет собой его роман «Как закалялась сталь», из коего удалили изображенные писателем будни, фабулу и эпизоды, нравы и деяния, житейские компоненты и сжатые, но емкие психологические волнения. По сути, остался «Как закалялась сталь» без центрального героя Павла Корчагина в виде обнаженного, идейно-оснащенного остова.

Современные исследователи идеологической мотивации начала прошлого века уверенно находят «мертвизну и схоластичность этой схемы, ее содержательную бедность, догматизм и примитивизм идей. Идеология романа не выдержала испытания временем» [4; 352]. Однако, несмотря на подобную несостоятельность, государственно-управленческую и усиленно патриотическую установки хронологической эпики помимо печатной продукции продолжает и видео-творчество: кино («Александр Невский» и «Иван Грозный» Эйзенштейна, многочисленные фильмы-биографии), театр (драматическая дилогия А.Н. Толстого о Грозном), живопись.

Данное высоко-социальное сознание утверждает семантический узор основополагающих идеологических фабул, строение нравов и внешние свойства персонажей хроникальной литературы 30-х гг. ХХ в., по аналогии с тем, как это делалось с прозой тех лет о революции и пореволюционной эпохе. Внешний лик исторической поры разнился непосредственно с данной порой, воспринимающему представляли легенду, а не фактически закрепленный концентрационный лагерь. Однако все, что живущим в ту пору представлялось недоработанным, необъективным, персональным, ничтожным, все это лишь усилило собственную ценность и ее целостность. Все это выступило в качестве документа той поры, в качестве активного рупора поры, в качестве ее гуманной весомости.

Такого рода истина порой оказывалась мрачной и малопривлекательной. В обладающих фактами картинах массовый читатель поглощает ход возникновения могучей военной страны (СССР) в его переломных точках, на стадиях подготовки и сбора. В результате советский автор аргументировал и разделил советский культ, являющий собой доскональное вооружение коммунистической религии, оказавшись наравне с бессмертными ленинскими останками и диковинами, созидаемыми божественным Сталиным, стержневым компонентом советского вероисповедания. Здесь происходит упрочение державного единства страны, в бессердечных проверках, пробах, прежде всего военных, и в ключевых правящих фигурах (особах царей, полководцев и лидеров из народа). Как утверждает по поводу идеологизированности творчества Н. Островского современный ученый И. Кондаков, «Островский – при всей своей внешней исключительности – и в самом деле типическое, закономерное явление ранней советской эпохи, порожденное и сформированное советской властью и правящей коммунистической партией, включая «плановость» духовного производства, партийность поведения и мышления, утилитарность интеллектуальных и художественных усилий писателя, последовательную идеологическую заданность творчества, энтузиастическую самоотверженность личности перед лицом грандиозных всенародных и интернациональных революционных задач» [4; 350]. Таким образом обозначается наиболее обобщенная общественно-идейная граница хроникальной прозы 1930-х гг. и грядущих военных испытаний.

Процесс идеологизации советского общества особенно наглядно представлен в прозе 40–50-х гг. Одной из специфических черт хроникальной эпики послевоенного времени является углубление его идеологически-проблемного охвата. Доблесть соотечественника, вопросы военного мастерства, личные впечатления бойца являют собой центральный смысл завоевавшего тогда массовое признание романа А. Степанова «Порт-Артур» (1940 – 1944), повествующего об истории обороны и о факте сдачи дальневосточной русской цитадели в русско-японскую войну 1904 – 1905 гг. Сводя воедино обыденную будничность коллективного существования и мощь невиданного хронологического изменения в существовании государства и планеты, такие произведения оказывались в первой половине прошлого века направлены в бытие и понимались как писателями, так и читателями не в качестве литературы, а в качестве обязывающей каждого легенды, фактически в роли общеединого фатума. Ключевой мыслью произведения выступает не исторический факт общенационального противостояния, несущего в себе множество сражений и массу пролитой крови, а мысль В.И. Ленина о том, что в войне с Японией «не русский народ, а самодержавие пришло к позорному поражению» [5; 432].

Исполняемые наряду с идеологизацией поколений духовно-воспитательные обязанности литературы имеют возможность к плодотворному достижению не только образными, чисто художественными, но и более строгими, событийно-хроникальными текстами. Общепризнанная трагичность современного социального события состоит в том, что мировосприятие поколения нового века частично утратило и продолжает терять духовно-нравственные приоритеты.

Направляя личность на то, чтобы сориентироваться в гуще сведений, в непростых вопросах бытия, художественная документалистика добивается задач общественной помощи. Здесь сосуществуют два качества – реакция на скоротечность минующих социум обстоятельств и устойчивость возможного идейно-педагогического влияния.

Весьма закономерно, что у данного сегодняшнего поколения складываются неосознанные духовные общественно-потребительские конструкции, разбиваются морально-этические и культурные убеждения, отсутствует стремление к продуктивной творческой работе, неизменная уверенность в обязательном поражении сил зла под натиском добра и правды.

Писатель необходимо причастен к внехудожественной реальности и объективно участвует в ней своими произведениями. Причем его ответственность закономерна с двух сторон – и перед искусством, и перед жизнью. Ему, по словам М.М. Бахтина, нужен предмет (найденный, но не выдуманный герой), важно чувствовать «другое сознание», обладать «художественной добротой»: литературное произведение осуществляется в «ценностном контексте». Причастность автора «событию жизни», утверждает ученый, составляет сферу его ответственности [6] и в этом своем утверждении М.М Бахтин уверенно перекликается с Гёте в том, что оптимальным основанием является акт, непременно бытийная энергичность, а отнюдь не постижение. Данное воззрение Гёте сформировалось еще в период «Бури и натиска» и наиболее живописное формулирование приобрело в «Пра-Фаусте», однако он сберег его до собственного ухода в мир иной. Персонажи, прототипами которых нередко оказывались действительные свидетели катаклизмов, посвящали бытие победе, понимая, что в вечном существовании нации получат индивидуальное бессмертие. И потому (в унисон с Гёте) создатель способен оказаться мастером, ведущим линию естества.

К примеру, в «житийных биографиях» 30 – 50-х гг. Б.К. Зайцева литературный термин В.Г. Белинского «типичность» абсолютно не стандартно совмещается с эпитетом «великий», используемым для определения миссии священника.

Оказывающие воспитательное воздействие выносливость, храбрость, убежденность свойственны и в последующие десятилетия, к примеру, оптимальным персонажам Ф. Гладкова (произведения 50-х гг.). Ключевой проблемой, каковую пошагово и нацеленно разрешает проза составляет развитие и усугубление формирования персонажей. Они уверены, что истина бессмертна, как бессмертны и национальные грезы о свободе («Ведь, воля-то сама в народе живет»). Существенным ингредиентом текста делается анализ бытия, определяющий смысл случающегося, транслирующий авторскую мысль на современные ему массы. У Ф. Гладкова поэзия национального противостояния совмещается с лирикой отечественного пейзажа, с лирикой родного слога, певучей, точной, выразительной, каковую мастерски применяет писатель. Задача воспитания и образования делается основополагающей. Желая поделиться имеющимися у них памятными и документальными данными, подобного рода авторы, миновав бои, посетив заграницу, прибывали и в отечественные институтские залы. Доставляемый ими мотив раздолья и напряженный тонус сочетались в разумах и душах слушателей с их личным повседневным знанием, со своими надеждами и потенциальными чувствами.

В качестве примера для 40-х гг. можно упомянуть то, как Б. Галин в уже упоминавшихся очерках обрисовывает воссоздание разломанного госимущества, представляя его в качестве коммунистического течения, неизбывно влияющего на становление идеологического разума советских масс. Либо в повести «Вольница» (1950) Ф. Гладкова имеют место такие сюжетообразующие линии, как: противостояние деревенского трудящегося лагеря с угнетающим их торговцем, всенародное провозглашение революционного воззвания дома у одного из героев, режиссура другого персонажа над театральной драмой о Степане Разине, забастовка промышленных работниц, приведшая к их победе, завершившаяся их успехом. Все данные линии составляют собой комплекс фактов, раскрывающих перед взрослеющим подростком Федей имеющуюся мощь трудового коллектива. Подросток загорается свободным позывом гвардии. Он уже понимает в настоящий момент, что народ в состоянии защищать собственные интересы.

Перейдем далее в контексте образов событийно-хроникальной прозы к рассмотрению типов действующих идеологов в северокавказских (в том числе в чеченской) литературах, не всегда воюющих, но не менее частых и активных в рассматриваемой жанровой категории. Частая тогда тема противостояния религии в публицистических и художественных творениях мотивируется энергично осуществляемыми в то время советской властью актами по устранению малограмотности, по совершенствованию письма. Вещественным доказательством сказанного служит и рассказ С. Бадуева «Имран» (1926), в котором стержневым персонажем оказывается служитель мечети. Родственное продолжение проблемы просматривается и в трудах известного исследователя северокавказского устного народного творчества И. Эльдарханова.

В ходе раскрытия общественно-политического героя, носителя идей того времени в прозе 30 – 50-х гг. главная роль отводилась выявлению его патриотизма, неустрашимости, выносливости. Аналогичные сложности в процессе авторского созидания лицами, относящимися к различным литературам, демонстрировали идентичные отрицательные течения, проводимые тогдашним советским строем, включающие частичное усложнение сути всенепременного соцреализма с символической, упрощенной интерпретацией тематики схематичного. В этом плане на развитие национальной литературы немалое воздействие оказал опыт русской советской литературы, особенно первые произведения данной тематики: «Счастье» П. Павленко, «Далеко от Москвы» В. Ажаева, «Кавалер золотой звезды» С. Бабаевского, «От всего сердца» Е. Мальцева, «Марья» Г. Медынского, «Жатва» Г. Николаевой и другие. Северокавказские литературы времен Великой Отечественной войны отличаются, прежде всего творениями малой эпики. Схематичность в разрешении общественно-политических и этических проблем оказывала влияние и в этот период на вырабатывание сюжетных линий. Однако со временем от героизма военного отечественная проза 40 – 50-х годов переходит на изображение истоков героизма трудового, так называемого «социалистического».

Если в предвоенной литературе главное внимание уделялось военным командирам и руководящим хозяйственным работникам, то теперь в литературу приходит множество героев, выполняющих обычную, «черновую», но действительно великую по значимости работу.

Злободневные и актуальные публицистические труды Ислама Хубиева на русском и карачаевском языках обнаруживали оживленные трудности данного периода, во главу угла выводились обязательное становление в новейшем мироустройстве нового массового мышления, всенациональное общее направление, значение межнациональной стратегии государства.

В целом, в рассмотренной отечественной событийно-хроникальной литературе всего прошлого века в полной мере проявляется выявленная нами в теоретической части жанровая специфичность художественного документализма. Такие его признаки, как фактичность, возможность интерпретации и достоверность в полном объеме присутствуют и в отечественных произведениях досоветской, советской и постсоветской литературы. Непременно активный в данном случае автор (как от себя, так и со стороны), пользуясь имеющимся спектром художественных средств, освещает широкий круг явлений действительности, следуя именно «заинтересованной в документе» тематике, преимущественно: «на злобу дня» либо историзм. Таким образом, определяемая нами в функции классифицирующего качества весьма продуктивная связь беспристрастного разбора и индивидуального толкования, оказывается очевидным фактором, несколько «возвышающим» художественную документалистику над научным текстом. Несомненно, лишь стройное и слаженное сочетание аналитических и синтезирующих методов способно обеспечить нерушимое и тщательное постижение реальности, аследовательно, и обусловливает воспроизведение ее во всей безраздельности, глубине и разносторонности. Подобного рода установка явственно прослеживается в процессе олицетворения хроникальной событийности и в чеченской (на фоне северокавказской) прозе прошлого и нынешнего веков.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Гайтукаева, Б. Поэзия света [Текст] / Б.Гайтукаева. – М.: Худож. лит., 2004. – 90 с.
2. Пономарев, Е. Россия, растворенная в вечности (Жанр житийной биографии в литературе русской эмиграции) [Текст] / Е.Пономарев// Вопр. лит. – 2004. – №1. – С. 84-111.
3. Зайцев, Б.К Киевская Русь: Исторический обзор [Текст] / Б.К.Зайцев. – Шанхай, 1949. – 220 с.
4. Кондаков, И. Наше советское «всё» (русская литература ХХ века как единый текст) [Текст] / И.Кондаков // Вопр. лит. – 2001. – №4. – С. 350-358.
5. Степанов, А.Н. Порт-Артур [Текст] / А.Н.Степанов. – М.: Советская Россия, 1978 – 608 с..
6. Бахтин, М.М. Эстетика словесного творчества [Текст] / М.М.Бахтин. – М.: Искусство, 1979. – 424 с
7. Гусейнов, Ч.Г. Этот живой феномен: Советская многонациональная литература вчера и сегодня [Текст] / Ч.Г.Гусейнов. – М.: Сов. писатель, 1988. – 430 с.
8. Далгат, Б.К. Первобытная религия чеченцев и ингушей [Текст] / Б.К.Далгат. – М.: Наука, 2004. – 240 с.
9. Дубин, Б. Риторика преданности и жертвы: вождь и слуга, предатель и враг в современной историко-патриотической прозе [Текст] / Б.Дубин // Знамя. – 2002. – №4. – С. 102-110.
10. Ломидзе, Г.И. Нравственные истоки подвига [Текст] / Г.И.Ломидзе. – М.: Советский писатель, 1985. – 208 с.


©  З.Н. Чукуева, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru