viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

Выпуски журналов

  • Серия
  • Серия
  • Серия
  • Серия
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал

Е.А. Полтавская,  (Соискатель каф. новейшей русской литературы Литературного Института им. А.М. Горького)

Серия «Гуманитарные науки» # ЯНВАРЬ  2016

Тема вечности
В статье анализируется повесть Б.Зайцева «Река времен», завершающая творческий путь писателя. Рассматриваются различные формы выражения авторского сознания: семантика названия произведения, контрастная характеристика героев, цветовая символика, поэтизация святости и др. Показывается, что проблема «преходящее / вечное» в повести Б.Зайцева решается через приобщение читателя к ценностям православия.

Ключевые слова: Тема вечности, семантика названия, принцип контраста, поэтизация святости, ценности православия, Б.Зайцев.

 

    Б. Зайцев – один из наиболее ярких представителей русской литературы ХХ века. Его проза носит лирический характер, – соответственно, в структуре каждого из его произведений доминирует авторское начало: как правило, лирический герой его произведений воспринимается как alter ago автора. Жизнь Б. Зайцева состоялась в контексте эпохи (революции 1905 г., 1917 г., война 1914 г., гражданская война, вынужденная эмиграция…): на этом фоне постепенно складывался эстетический идеал писателя. Ощущение осмысленности существования к нему приходит вместе с принятием в 1910-х годах христианского (православного) мировоззрения. Художественные произведения Б. Зайцева отражают динамику его мироощущения: если в 1900-х годах в творчестве Б. Зайцева доминировала пантеистическая проблематика («В дороге», «Волки», «Мгла» и др.), то в более поздних произведениях («Изгнание», «Путники», «Голубая звезда» и др.) определяющую роль играет христианская составляющая. Постепенно – особенно в период эмиграции – одним из ключевых мотивов в прозе Б. Зайцева становится мотив странничества. Герой-странник произведений Б. Зайцева (романы «Золотой узор», «Дом в Пасси»,  автобиографическая тетралогия «Путешествие Глеба», повести «Странное путешествие», «Река времен», и др.) на метафорическом уровне ассоциируется с идеей вечного поиска пути к истине … В зрелой прозе писателя мотив пути представлен в контексте христианского мировосприятия: по Б. Зайцеву, обретение человеком личного пути, следование ему невозможно без обращения к христианским ценностям и представлениям, – путь лирического героя Б. Зайцева (читай:  Б. Зайцева) –  путь к Богу.  Так, в книге «Русская литература в изгнании» Г. Струве подчеркивает, что от таких писателей, как А. Куприн, И. Бунин или А. Толстой, Б. Зайцева отличает именно «религиозная, христианская нота». По его мнению, религиозность Б. Зайцева – светлая (!): она «благостнее, примиреннее, умудреннее», чем религиозность  А. Ремизова (у него «религиозные мотивы приобретают горько-скорбный, а иногда ... и демонический» характер), и даже внешне близкого, но все же другого по подходу И. Шмелева [7, с. 80].

В современном литературоведении все чаще делается упор на религиозной составляющей творчества Б. Зайцева, которая характеризуется как «сердечное созерцание», «совестная воля», «верующая мысль», «доверительное думанье» и т.п. [6, с. 3]. Но уже давно было замечено, что Б. Зайцев «с самой ранней писательской поры своей ищет и находит в человеке крупинку святости, скрытый в нем образ Божий... Может быть, святость и есть основная цель всего пути художника Бориса Зайцева и всех его “путников”… » [2, с. 149].

Цель нашей статьи – показать, что проблемы вечности и поэтизации святости в повести Б.Зайцева «Река времен» решаются во взаимосвязи – через приобщение читателя к ценностям православия.

Повесть «Река времен» (1964) завершает творческий путь Б. Зайцева. Философия повести – спокойствие, просветленный оптимизм: писатель показывает, что на нескончаемом пути приобщения человека к Божественной реальности никогда не поздно осознать свою незначительность, ничтожность, сердцем и душой принять кроткое спокойствие, смирение. Думается, что с личностью Б. Зайцева как автора повести «Река времен» удивительно соотносимы размышления И. Ильина: «То, что художник дает людям, есть прежде всего и более всего глубокий, таинственный помысел о мире, о человеке и о Боге, – о путях Божиих и о судьбах человека и мира» [4, с. 244, 247].  Повесть Б. Зайцева «Река времен» более, чем любое другое произведение писателя – в буквальном смысле – воспринимается как «помысел о мире, о человеке и о Боге». Для названия своей повести Б. Зайцев позаимствовал центральный образ из стихотворения Г. Державина («Река времен в своем стремленьи Уносит все дела людей…»), которое является аллюзией на ветхозаветную книгу Экклезиаст («Суета сует – все суета»). Уже в названии повести заявлена тема вечности (читай: смысла жизни), определяющая развитие сюжета, но Б. Зайцев предлагает свой – полемичный относительно Г. Державина – вариант решения этой проблемы.

Повествование строится на контрастах, – ключевые оппозиции: преходящее / вечное; земное / небесное; материальное / духовное. Главные герои повести – монахи Андроник и Савватий: «Оба хоть и архимандриты, а совсем разные… Андроник вовсе еще не стар, но с проседью уже, худой, высокий, несколько чахоточного типа, с огромными прекрасными глазами, молчаливый и всегда задумчивый. Савватий много старше, сильный, плотный, румяный, с ослепительно серебряной главой, бородой белейшею…» [1, с.5]. Контрастная характеристика героев повести в ходе повествования постоянно обогащается: вслед за портретами идет описание их жилья, – в келье Савватия «обстановка простецкая», в то время как  келья Андроника несет на себе отпечаток учености хозяина, – все стены в книжных полках, рядом с древними иконами портреты Константина Леонтьева, Александра I и  Леона Блуа [1 , с.8].

Дальше – больше: если Савватий пришел к монашеству органично и естественно для себя, то Андроник принял монашество в ранней молодости из-за неудачной любви («Был студентом, стал монахом. В одни сутки…» [1 , с.9] ). Соответственно, Андронику психологически труднее дается не только монашество, но и постижение высших истин христианства. Если Савватий не испытывает никаких сомнений психологического рода, – все его жизненные устремления связаны с мечтой получить сан епископа и приношениями прихожан («Не оскудевает вера православная», – привычно повторяет он принимая и пирожки с рыбой от благочестивой старушки, и новый артос; «Оскудела вера православная», – жалуется он Андронику, вернувшись в монастырь от зажиточного прихожанина, который вместо ожидаемого обеда угощал его «чаем с крендельками»), то у Андроника душа мятущаяся – не случайно, молясь о «многим запутанной душе своей», он просит у Бога «стать бы детским, бездумным, ясным!» [1 , с.13]. Соответственно, и сон у героев повести разный, – Андроник спит всегда плохо, терзаясь во сне мучительными воспоминаниями о прежней жизни;  Савватий же спит безмятежно [1 , с.9, 13–14].

В качестве дополнительной характеристики двух монахов выступает цветовая символика. Так, образ Андроника постоянно сопровождает зеленоватый отсвет каштанов, растущих в монастыре: они придают его келье «полусумеречный, спокойный тон»; в «зеленом полумраке колеблющейся листвы каштанов» он возвращается по вечерам в свою келью; ночами в просвете каштанов он видит звезды...; с образом Савватия ассоциируется цвет серебра: «сребро-белеющая голова», «серебряная борода», «кончики серебряных усов» и т.п. Противопоставление теплого, зеленого и холодного, серебряного цвета здесь, разумеется, не случайно… Можно предположить, что каждый из них выполняет роль знака-вектора, указывающего направление движения героев повести в сторону жизни или смерти.

Б. Зайцев-художник тонко поэтизирует мысль о вечной, незыблемой ценности и красоте духовных постулатов православия, их благотворящей целительной силы. В этом плане сопоставление образов Андроника и Савватия особенно показательно, – сопоставление героев становится здесь не только основным композиционным приемом, но и способом выражения авторского сознания: постоянно подчеркивая то, что отличает монахов друг от друга (цельность Савватия и двойственность Андроника), Б. Зайцев отмечает и их духовное родство, глубинную укорененность каждого из героев повести в древнейших пластах православной культуры. Роднит этих людей и присущая им сердечная доброжелательность в  отношениях друг к другу, – опять-таки при подчеркиваемом несходстве не только их натур, но и путей к монашеству.

Авторская концепция бытия находит отражение в ключевых эпизодах повести. Первый из них – разговор двух архимандритов в келье Андроника: речь идет о вечном и преходящем [1 , с.10–13]. Сначала выясняется, что Андронику уже дважды предлагали сан епископа (предел мечтаний Савватия), но он без видимых причин оба раза от этого сана отказывался: «Плохой бы я был архиерей. Вы меня знаете. Вот, службы в церкви, книги, рукописи, это мое, а управление епархией – другое…» [1 , с.11]; затем монахи обсуждают стихотворение Г. Державина о «реке времен», заканчивающееся фатальной мыслью: всё «вечности жерлом пожрется И не уйдет своей судьбы». Андроник, склонный периодически впадать в состояние уныния («… и святые испытывали минуты Богооставленности» [1, с.12] ), разделяет сомнения Г. Державина, – отсюда у него постоянные раздумья о скорой смерти (предчувствие смерти); для Савватия же мысль Г. Державина о тщетности бытия оказывается неприемлемой, – прежде всего потому, что она противоречит христианскому учению: «Господь больше и выше этого жерла. У Него ничто не пропадает…» [1, с.12] . Важно, что Андроник легко соглашается с Савватием… В сущности, – Б. Зайцев постоянно указывает на это читателю – герои повести не являются антагонистами, их спор отражает различные грани одного миропонимания: «Чужда вере нашей безнадежность стихов этих…» [1, с.13].  Данный эпизод во многом проясняет позицию Б. Зайцева относительно проблемы «преходящее / вечное»: герои повести выражают единую с автором убежденность в спасительных началах православной веры, снимающей тоску Богооставленности своим светлым, радостным миропониманием и высоким нравственным началом.

Еще один ключевой эпизод повести – рассказ о подготовке и проведении в монастыре международного научного богословского съезда. В этом эпизоде центральное место отводится образу митрополита Иоанникия, – с ним связан мотив приподнятости над обыденным бытием, поэтизации святости. Описание его прибытия имеет глубокий символический смысл, – вместе с сопровождающими его представителями духовенства он поднимается по пологой «тропинке-лестничке» в гору, к монастырю, причем монахами этот подъем воспринимается как полет («…он легко, как-то невесомо взлетал, точно земля и не очень притягивала его»), а внутренний монолог Андроника («Вот, восходит, – думал Андроник: а ведь сердце у него слабое, недавно был обморок…») и комментарий автора («И действительно, человек этот, со слабым сердцем, питавшийся больше чаем да сухариками, почти птичьим полётом возносился кверху…») превращают этот подъем-полет в ВОЗНЕСЕНИЕ [1, с.16–17].

Мотив вознесения, поэтизации святости подготавливает кульминацию повести, которая в прозе Б. Зайцева, как правило, представляет собой воспроизведение эмоционального воздействия на героев некоего внешнего фактора, в данном случае – восхождения от ворот сторожки к монастырю митрополита Иоанникия. В лаконичной и художественно-емкой прозе Б. Зайцева отсутствуют пространные комментарии и психологические объяснения – такие эпизоды говорят сами за себя. Но часто, как в музыкальном произведении, их основной мотив получает обогащение и дополнительное освещение в последующих фрагментах повествования. Так и здесь: тема высоты нравственного подвижничества, русской святости развивается в сцене беседы Андроника с английским богословом. Разговор идет о сильных и слабых местах католицизма и православия: Андроник признается, что ценит «силу, порядок и дисциплину католицизма. Единство его и крепость… то, чего у православных, как раз мало»; но ответная реплика католического богослова, пораженного обликом словно возносящегося к небесам митрополита Иоанникия, воспринимается как признание нравственного превосходства православной церкви. Символично, что при расставании собеседники обмениваются братским поцелуем. В том, что герои повести «Река времен», несмотря на различие мировоззрений, не испытывают друг к другу враждебности, просматривается высоконравственная позиция автора, стремящегося реализовать свою сверхзадачу – «воцерковление искусства слова и приобщение читателя к ценностям православия» [5, с.126].

Тема вечности, смысла жизни в повести Б. Зайцева сопряжена с темой смерти. О скорой смерти часто думает Андроник, ему же нередко приходит мысль о жизненной силе и о несомненном долгожительстве Савватия: «… на земле долго ему жить. Старше меня, а надо мной будет Евангелие читать, когда я вот тут вытянусь навсегда»; «Он всех нас переживет, хоть и всех старше…» [1, с.21, 22, 24–25]. Скоропостижная смерть Савватия («Епископ Савватий… переходит через реку»), получившего наконец-то, чего желала его бесхитростная, жизнелюбивая душа – епископскую митру, потрясает Андроника… Вместе с тем в смерти Савватия для Андроника открывается высший смысл бытия, – читая над телом Савватия «неиссякаемую книгу», он ощущает странную, мистическую связь с душой умершего. Б. Зайцев не объясняет суть этой связи, но она угадывается из контекста («Владыка Савватий лежал на спине, ничего владычного не было в этом крупном теле с серебряною бородой…» [1, с.27] ) и, возможно, безотчетно осознается Андроником: всех людей уравнивает и роднит их телесная беспомощность, немощность и бренность их физического существования, непостижимость для каждого человека знания отпущенного ему Господом земного срока. Именно сопричастность великой тайне смерти через вновь постигаемые откровения «неиссякаемой книги» совершает некий переворот в душе Андроника: «Был он теперь как-то собран, спокоен, точно тоже перешел грань» [1, с.27].

Через насыщенную солярной символикой внешнюю изобразительность Б. Зайцев-художник убеждает читателя в том, что его герой перешел на новый, высший уровень восприятия евангельских истин: «Он начал читать. Солнце подымалось выше, золото лучей пало на золото митры. Андроник был спокоен и далек. В нем звучал как бы некий и не его голос. Чем дальше, тем торжественней он становился. И всё торжественнее золотили солнечные лучи скромные стены и скромные предметы комнаты…» [1, с.27]. Здесь писатель создает «величественный и прекрасный гимн вечно сияющей человеку бессмертной Божественной благодати»[3, с.151]. Мысль о ставшей возможной для Андроника непостижимой связи с высшими началами Бытия, о неиссякаемой глубинной силе христианского вероучения, которое не в силах смыть «река времен» передается и через особое восприятие героем самого себя при чтении Евангелия: «В нем звучал как бы некий и не его голос…», – и далее: «Ему показалось, что это другой голос, не его…» [1, с.27, 28]. Таким образом, со смертью Савватия лирическому герою Б. Зайцева (а именно Андроник стоит в одном ряду с любимыми зайцевскими героями, которым сопутствует звездное космическое начало: «Звезды он любил. Они действовали на него успокоительно…» [1, с.21] ) удается постичь то, что не давалось ему раньше, – глубинный смысл жизни во Христе.

Итак, Б.Зайцев прошел своеобразный путь утверждения в своем творчестве христианской духовной составляющей: сначала на смену раннему пантеизму пришло увлечение христианской метафизикой Вл. Соловьева, что наиболее полно проявилось в повести «Голубая звезда» (1918), и лишь затем, в произведениях периода эмиграции (романы «Золотой узор», 1926; «Дом в Пасси», 1933; автобиографическая тетралогия «Путешествие Глеба», 1937 – 1953; повести «Преподобный Сергий Радонежский», 1924; «Странное путешествие», 1926 и др.) писатель создает образ мира, приобщающий читателя к ценностям православия: лирические герои Б. Зайцева живут в соответствии с нравственными заповедями христианства. Мотивы любви, всепрощения, покаяния, духовного служения людям – становятся ключевыми в его произведениях периода эмиграции. Сквозные темы зрелого творчества Б. Зайцева – противостояние злу,  духовное самосовершенствование человека. Закономерно, что в своем «художественном завещании» – повести «Река времен» – писатель утверждает приоритет православных ценностей.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Зайцев Б. Река времен // Новый журнал. Нью-Йорк, 1965. Кн.78.
2. Грибановский П. Б.К. Зайцев (Обзор творчества) // Русская литература в эмиграции / Сб. статей под ред. Н.П. Полторацкого. Питтсбург, 1972. С.133–150.
3. Захарова В.Т. Поэтика прозы Б.К. Зайцева. Н. Новгород: НГПУ, 2014.
4. Ильин И. Что такое искусство // Ильин И. Одинокий художник: Статьи. Речи. Лекции. М.: Искусство, 1993.
5. Любомудров А. Борис Зайцев и Иван Шмелев: жизнь, вера, творчество // Калужские писатели на рубеже Золотого и Серебряного веков. Сб. ст.: Пятые Международные юбилейные научные чтения. Вып.5. Калуга, 2005. С.126–133.
6. Михайлова М.В. Современное состояние изучения творчества Б.К. Зайцева // Калужские писатели на рубеже Золотого и Серебряного веков. Сб. ст.: Пятые Международные юбилейные науч. чтения. Калуга, 2005. Вып. 5. С. 3–6.
7. Струве Г.  Русская литература в изгнании: Опыт критического обзора зарубежной литературы. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1956. 408с.
 



© 
Е.А. Полтавская, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru