viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

Д.В. Минец,  (К.филол.н., доцент, Череповецкий государственный университет)

* Работа выполнена при финансовой поддержке гранта Президента Российской Федерации для государственной поддержки молодых российских ученых: МК-9349.2016.6 – «Языковые средства репрезентации идентичности в автодокументальных текстах: лингвокогнитивное моделирование».

Серия «Гуманитарные науки» # ОКТЯБРЬ  2016

Эго-дискурс
В рамках настоящей статьи рассматривается автобиография «Моя жизнь» Марка Шагала. Когнитивный компонент этнической идентичности представлен описанием традиций и ритуалов еврейской культуры и мира идишского фольклора. Этническая идентичность включает индивидуальную и коллективную идентичность разного масштаба и содержания (от семейной и этнической до общекультурной). «Семья», «Дом», «Корни» выступают в качестве традиционных культурных концептов-репрезентаторов этнической идентичности. Аффективный компонент этнической идентичности реализуется посредством оценки качеств собственной группы, значимости этого членства.

Ключевые слова: Эго-дискурс, автодокумент, персональная идентичность, автообраз, этническая идентичность, идишкайт, поликультурность.

 

    «Моя жизнь» (1922) М. Шагала (1887–1985) представляет собой автобиографический роман, документально-поэтическое повествование, написанное русско-белорусско-французским художником еврейского происхождения  в 35-летнем (что для подведения итогов жизни в автобиографии крайне мало) возрасте. Этот фактор поликультурности (европейская, русская и еврейская культура) существенно повлиял на творческое и личностное самоопределение: этническая идентичность приобретает особую значимость в переломные периоды истории – на фоне отказа от стереотипных способов осознания себя в меняющемся мире – и поддерживается факторами, существующими для каждого отдельного индивида объективно (территория, язык, религия, государство, традиции, овеществленные в материальной культуре и базовых моделях повседневного поведения, эстетические и этические каноны и т.д.) [1].

Б. Харшав также отмечает «необычность» написания мемуаров столь молодым человеком и полагает, что М. Шагалом двигала «необходимость пояснить загадочные, нереалистические и на первый взгляд бессвязные образы и сюжеты своих картин, в основе которых лежала одна жизнь и одно «безумное» сознание»…, в результате чего он мифологизировал события собственной жизни» [2]. Кроме того, столь ранний этап жизни для написания автобиографии может быть обусловлен художественными задачами 1922-1931 гг. – «осмысление русского (широко) и Витебского (узко) периода» [3]: «Моя жизнь» как попытка позитивной интерпретации сложных и драматичных событий витебского периода в жизни М. Шагала.

Акцентирование собственной «особости, другости» наблюдается  с первых страниц автобиографического нарратива М. Шагала:

«Корыто – первое, что увидели мои глаза. Обыкновенное корыто: глубокое, с закругленными краями. Какие продаются на базаре. Я весь в нем умещался. Не помню кто, – скорее всего, мама рассказывала, что как раз когда я родился – в маленьком домике у дороги, позади тюрьмы на окраине Витебска вспыхнул пожар. Огонь охватил весь город, включая бедный еврейский квартал. Мать и младенца у нее в ногах, вместе с кроватью, перенесли в безопасное место, на другой конец города. Но главное, родился я мертвым. Не хотел жить. Этакий, вообразите, бледный комочек, не желающий жить. Как будто насмотрелся картин Шагала. Его кололи булавками, окунали в ведро с водой. И наконец он слабо мяукнул. В общем, я мертворожденный» [4]*.

* Текст цитируется по изданию: Шагал М. Моя жизнь / Марк Шагал; пер.с фр. Н. Мавлевич. – СПб., 2014. Далее – с указанием только страницы.

Фрагмент фиксирует нехарактерное для автобиографии восприятие новорожденного от первого лица («Корыто – первое, что увидели мои глаза»), которое затем сменяется нарративом от третьего лица, повествующим о себе самом же («Этакий, вообразите, бледный комочек, не желающий жить. Как будто насмотрелся картин Шагала»). В пределах одного текстового фрагмента наблюдается совмещение разновозрастной (Я-младенец и Я-художник) и телесной идентичности (Я-мертвый и Я-живой). Построение идентичности через «мертворождение» позволяет Шагалу строить свой миф как продолжение еврейской мифологии.

Этническая идентичность, будучи неотъемлемой частью общей социальной идентичности, относится к осознанию своей принадлежности к определенной этнической общности. В ее структуре выделяется два основных компонента – когнитивный (знания, представления об особенностях собственной группы и осознание себя как ее члена на основе определенных характеристик) и аффективный (оценка качеств собственной группы, отношение к членству в ней, значимость этого членства).

На страницах своей автобиографии Шагал представляет свою историю не только как историю своего рода, но и историю своего народа:

«Мне кажется, что в папином бокале вино еще краснее. В нем отблеск темной королевской лилии, мрак "гетто" – удел еврейского народа, и жар Аравийской пустыни, которую прошел он ценою стольких мук. Весомым конусом падает свет от висячей лампы. Я вижу шатры среди песков, обнаженных евреев под палящим солнцем, они со страстью спорят, говорят о нас, о нашей участи, –  и среди них – сам Моисей и Бог» (с. 48).

Лексема «еврей» и ее производные встречается на страницах автобиографии 47 раз. Когнитивный компонент этнической идентичности представлен описанием традиций и ритуалов еврейской культуры и мира идишского фольклора:

«Вы видали нашу Двину в дни осенних праздников? Мостки уже разобраны. Больше не купаются. Холодно. По берегам евреи стряхивают в воду свои грехи» (с.45); «Торжественно, неспешно евреи разворачивают священные покрывала, впитавшие слезы целого дня покаянных молитв. Их одеяния колышутся, как веера» (с.47).

Этнически маркированные лексемы «агада» (ивр. – притча, повествование, сказка. Так же назывались иллюстрированные печатные сборники пасхальных молитв и предписаний), «габима» (ивр. – сцена), «хедер» (ивр. – еврейская религиозная начальная школа). «Йом-Кипур» (ивр. ‏«День искупления», «Судный день») – в иудаизме самый важный из праздников, день поста, покаяния и отпущения грехов. Отмечается в десятый день месяца тишрей, завершая Десять дней покаяния. и пр. составляют этнокультурное пространство автобиографии, а эпизод с открытыми настежь дверями для пророка Илии (Библейский рассказ о вознесении пророка на небо в огненной колеснице породил представления, что он не умер и должен вернуться на землю. Илию ожидали как предтечу мессии и как избавителя от гонений. В Пасху для него на столе ставился прибор и оставлялась открытой дверь) станет ключевой этнической мифологемой текста:

«Дверь настежь. Чтобы мог войти пророк Илия?» (с. 48), «Блюда красовались на столе в ожидании пророка Илии» (с. 113), «Каждый год в великий день Йом-Кипур он казался мне пророком Илией» (с.46).

Причем принцип «включения в род» Шагал переносит даже на восприятие истории западноевропейского искусства: «Вы когда-нибудь видели на картинах флорентийских мастеров фигуры с длинной, отроду не стриженной бородой, темно-карими, но как бы и пепельными глазами, с лицом цвета жженой охры, в морщинах и складках? Это мой отец» (с. 9).

Таким образом, этническая идентичность включает индивидуальную и коллективную идентичность разного масштаба и содержания (от семейной и этнической до общекультурной).

В отдельных случаях Шагал творит свою «генеалогию» искусства, именуя великих художников прошлого своими «художественными родителями»:

«Лучше буду думать о близких: о Рембрандте, о маме, о Сезанне, о дедушке, о жене. Уеду куда угодно: в Голландию, на юг Италии, в Прованс – и скажу, разрывая на себе одежды:

– Родные мои, вы же видели, я к вам вернулся. Но мне здесь плохо. Единственное мое желание: работать, писать картины. Ни царской, ни советской России я не нужен. Меня не понимают, я здесь чужой. Зато Рембрандт уж точно меня любит» (с. 199).

Включение персоналии Рембрандта в состав своей семьи и обратное сопоставление – это тоже своеобразный инструмент выражения собственной профессиональной и этнической идентичности (традиции собственной культуры сквозь призму новых «родителей»):

«По субботам дядя Нех надевал плохонький талес и читал вслух Писание. Он играл на скрипке. Играл, как сапожник. Дед любил задумчиво слушать его. Один Рембрандт мог бы постичь, о чем думал этот старец – мясник, торговец, кантор, – слушая, как сын играет на скрипке перед окном, заляпанным дождевыми брызгами и следами жирных пальцев» (с. 25-26).

Положение по отношению к истории, в том числе – и истории искусства, собственная вписанность в эту историю одновременно задает сущность Шагала как представителя своего народа, и как художника[5]. Этот принцип самоидентификации сходен со схемой самоопределения в любом национальном эпосе: положение человека и его отношение к прошлому многое говорит и о нем самом.  Именно поэтому «Семья», «Дом», «Корни» выступают в качестве традиционных культурных концептов-репрезентаторов этнической идентичности [6].  «Дом» становится понятием, через которое раскрывается связность, целостность мира в бытийном восприятии. В «Семье» акцентируется внимание на проблемах поиска самоидентичности, собственного «Я»:

«Пойду в певцы, буду кантором. Поступлю в консерваторию»… Еще в нашем дворе жил скрипач. … И я думал: «Пойду в скрипачи, поступлю в консерваторию». Когда мы с сестрой бывали в Лиозно, все родственники и соседи звали нас к себе потанцевать. И я думал: «Пойду в танцоры, поступлю...»… Днем и ночью я сочинял стихи. И я думал: «Пойду в поэты, поступлю...». Словом, не знал, куда податься» (с.44).

Аффективный компонент этнической идентичности реализуется посредством оценки качеств собственной группы, значимости этого членства [1, 207]. Еврейское происхождение накладывало существенные ограничения на выбор места обучения и род профессиональной деятельности юного Шагала. Этническая идентичность изначально маркируется топосом. Витебск, где родился и вырос Шагал, находился в черте оседлости – так назывались губернии на западной границе Российской империи с преимущественно еврейским населением. Здесь жили евреи в небольших поселениях городского типа – штетлах (или местечках). Штетлы существовали за счет торговли, ремесел и городских промыслов. Местечко давало определенную степень корпоративной защиты, поддерживало «чистоту» семьи, сохраняло культуру и разговорный язык. Родной город Шагала Витебск входил в число крупнейших еврейских поселений Российской империи [7].

Текст автобиографии включает немало фрагментов, где Шагал пишет о том, что чувствовал себя чужаком и в имперской России, и в Советском Союзе, где его еврейская составляющая не была принята и понята:

«Мы ведь все равны: чиновники, военные, полицейские, гимназисты? Но евреев в эту гимназию не принимали» (с.58); «Однако чтобы жить в Петербурге, нужно было иметь не только деньги, но еще и особый вид на жительство. Я еврей. А царь установил черту оседлости, которую евреи не имели права преступать» (с.79); «Наконец мена взял в лакеи адвокат Гольдберг. Адвокатам было разрешено нанимать слуг-евреев» (с.95); «Тогда я понял, что в России не имеют права на жизнь не только евреи, но и великое множество русских, что теснятся, как клопы, по углам. Боже мой, Боже! Пришлось опять перебираться» (с.97).

Подобная «выключенность» субъекта из социального и культурного контекста детерминирована не только этническим компонентом, но и профессиональным: «В Петербурге я жил без всяких прав, без крыши над головой и без гроша в кармане. И часто с завистью посматривал на керосиновую лампу, зажженную на его столе. «“Вот, – думал я, – горит себе и горит. Съедает сколько хочет керосина, а я?” Еле-еле сижу на стуле, на самом кончике. Стул, и тот не мой. Стул есть, комнаты нет. Да и посидеть спокойно не могу. Мучает голод. Завидую приятелю, получившему посылку с колбасой. Не один год мне снился по ночам хлеб с колбасой» (с. 111).

Смена национального топоса (Россия => Франция) отражается и на авторской оценке культурного компонента:

«Россия представлялась мне теперь корзиной, болтающейся под воздушным шаром. Баллон-груша остывал, сдувался и медленно опускался с каждым годом все ниже. Примерно то же думал я о русском искусстве вообще. Нет, в самом деле, всякий раз, как мне приходится размышлять или говорить о нем, я испытываю сложное, невыразимое чувство, замешанное на горечи и досаде. Как будто русское искусство обречено тащиться на буксире у Запада. Но, при том, что русские художники всегда учились у западных мэтров, они, в силу своей натуры, были дурными учениками. Лучший русский реалист не имеет ничего общего с реализмом Курбе. А наиболее близкий образцам русский импрессионизм выглядит чем-то несуразным рядом с Моне и Писсарро» (с.115-116).

Отмежевание от русской культурной идентичности стало основой для мифа о незначительности русского контекста для творчества Шагала, созданного им самим же в «Моей жизни».

Исторический контекст (революционные события и смена политического режима) отражаются на авторефлексивном образе периода работы уполномоченным по делам искусств:

«В косоворотке, с кожаным портфелем под мышкой, я выглядел типичным советским служащим. Только длинные волосы да пунцовые щеки (точно сошел с собственной картины) выдавали во мне художника. Глаза азартно блестели – я поглощен организаторской деятельностью. Вокруг – туча учеников, юнцов, из которых я намерен делать гениев за двадцать четыре часа. Всеми правдами и неправдами ищу средства, выбиваю деньги, краски, кисти и прочее. Лезу из кожи вон, чтобы освободить учеников от военного набора. Весь день в бегах. На подхвате – жена» (с.162).

Автором конструируется образ административного управленца, противоречащий клишированным портретам советских начальников. М. Шагал позиционирует себя «типичным советским служащим» и в то же время – «художником» [8] .

Итак, в текстовой авторской идентичности М. Шагала проявляется амбивалентность, которая обусловлена единством дифференцирующих и интегрирующих признаков. Выявленные в тексте признаки этнической идентичности определяют включенность писателя в идишкайт-пространство и вместе с тем служат выражением «инакости» автора (Рис. 1).

Читать полный текст статьи …


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Шергалиева М.Т. Этническая идентичность как вид социальной идентичности // Вестник Саратовского государственного технического университета. 2014. № 1(76). С. 207-211.
2. Марк Шагал об искусстве и культуре / Под ред. Б. Харшава / Пер. с англ. Н. Усовой. Москва: Текст: Книжники. 2009. 317с.
3. Мартинович В.В. Стратегии создания витебского мифа в первом русском переводе автобиографии М. Шагала «Моя жизнь» // Русская и белорусская литература на рубеже ХХ-ХХІ веков: сб. науч. ст. Минск: РИВШ, 2014. С. 106-113.
4. Моя жизнь [Текст] / М. Шагал ; пер. с фр. Н. Мавлевич. СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус. 2013. 224 с.
5. Михеев М. Ю. Дневник как эго-текст (Россия, XIX-XX). Москва: Издательство Водолей. 2007. 264 с.
6. Дивисенко К.С. (Авто)биографический нарратив как коммуникативное действие и презентация жизненного мира // Социологический журнал. 2011. № 1. С. 36-52.
7. Минец Д.В. Концепты идентичности в автодокументальном дискурсе: гендерный аспект // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Нижний Новгород: Издательство Нижегородского госуниверситета, 2012. № 5 (3). С. 68-73.
8. Шилихина К.М. Ирония как способ повышения авторитетности // Авторитетность и коммуникация. Серия: Аспекты языка и коммуникации. 2008. Вып. 4. С. 184-194.
 



© 
Д.В. Минец, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru