viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

С.Я. Мамедова,  (Преподаватель, Азербайджанский государственный пед. университет, г. Баку, Азербайджан)

Серия «Гуманитарные науки» # 5  2016

Художественный текст
Статья посвящена художественному тексту как объекту лингвистического анализа. Отмечается, что художественный текст предоставляет материал для лингвистического анализа в самых разных аспектах, а его результаты интересны не только для языкознания, но и для культурологии, социологии, философии и психологии. Современная когнитивная лингвистика ориентирует исследовательскую мысль на выявление существенных фрагментов национально-языковой картины мира, манифестируемых в художественном тексте. В статье анализируется роман А. Масуд «Свобода». Написанный на рубеже веков и посвященный самому болезненному периоду истории современного Азербайджана, романный дискурс отражает коллективный нарратив и полностью соответствует «потоку народного сознания». В структурно-семантическом отношении роман соответствует подлинному нарративу, вследствие чего адресат дискурса полностью солидаризируется с его идеологией.

Ключевые слова: Художественный текст, современная лингвистика, концепт, когнитивный анализ, дискурс.

 

В  современной лингвистике текст рассматривается как основной объект изучения. Если под современной лингвистикой понимать когнитив­ную парадигму, то именно текст позволяет делать выводы относительно картины мира того народа, на языке которого этот текст написан. Справедливости ради необходимо отметить, что и системно-структурное языкознание считало текст единственным реальным семиотическим пространством исследования. При этом отмечалась такая фундаментальная особенность текста, как его дискретность. Кроме того, дискретность текста коррелировала с дискретностью языка [4, c.50-51]. Именно это обстоя­тельство позволяло выделять и исследовать в системном виде все языко­вые единицы от моделей предложений и словосочетаний до фонем. Ба­нальной является мысль о том, что язык нам дан всегда в форме текста, членя который, мы и добываем информацию о языке.

Совершенно особое звучание приобретает текст в рамках когнитивного языкознания. В этом случае дискретность текста служит не выделению языковых единиц различного уровня, а определению фундаментальных концептов, организующих тот ментальный феномен, который сегодня принято называть картиной мира или языковой картиной мира. Считается, что важнейшие для картины мира концепты вербали­зуются и только таким образом становятся очевидными для нас, как для носителей соответствующей ментальности, а также для «других», как для носителей иной ментальности. На первый взгляд кажется вполне спра­ведливым связывать вербализацию с отдельными лексическими единицами. Например, правомерно думать, что концепт «справедливость» вербализуется в русском языке в содержании лексической единицы справедливость. Однако в этом случае налицо некоторое противоречие. Например, если концепт представляет собой ментальное понятие и таким образом фрагмент картины мира, т.е. коллективного сознания того или иного народа, определяемого как его менталитет, то он включает в себя не только содержание понятия, но и исторически сложившиеся представления о том явлении, которое обозначается словом. Так, концепт «справед­ливость» в картине мира русского народа не может быть равен содер­жанию лексической единицы справедливость. Дело в том, что здесь фактически речь должна идти не о содержании лексической единицы справедливость, а о содержании понятия «справедливость», составляю­щего сигнификат или интенсионал лексического значения. Актуально также разграничение понятийного и концептуального содержания. Проб­лема, на наш взгляд, заключается в разграничении денотата лексического значения и содержания концепта. Поскольку под первым понимается чаще всего типизированное представление об объектах, обозначаемых словом [5, c.88], под вторым – историко-культурно обусловленное представление народа о вещах и явлениях. Вопрос в том, может ли денотат быть лишен таких историко-культурно обусловленных представлений о вещах? Иными словами, наши типизиро­ванные представления о предметах и явлениях соприкасаются или не соприка­саются с теми представлениями, которые вслед за С.А. Асколь­довым [1, c.43-44] мы связываем с концептуальным содержанием? Если содержание концепта определяет картину мира, характерную для этнического мышления, а слово только служит ключом к данному пространству, то, видимо, целесообразно разграничивать слова как знаки, охватывающие некоторое множество однородных предметов, о которых носители языка имеют какое-то представление, когда знак на подсозна­тельном уровне актуализирует образ предмета, и слова как ключевые сигналы к фрагменту картины мира, осознанно воспри­нимаемому в его исторической и куль­турной неповторимости. В этом случае содержание, стоящее за словом, не ограничивается его лексическим значением, слово только своего рода пароль, позволяющий понять, о чем идет речь. Содержание, стоящее за этим словом, раскрывается посред­ством множества других языковых единиц и текстов.

Художественный текст воспринимается нами как пространство, содержащее информацию различного рода и соответственно предполагаю­щее анализ на различных уровнях. Чисто лингвистическое описание, о котором говорилось выше, носит в принципе формальный характер. Особо выделяется уровень психологического анализа, когда текст исследуется под углом выявления и интерпретации материала индивидуальной или коллективной психики. В этом аспекте, как известно, работали классики современной психологии, З.Фрейд, К.Г.Юнг, Э.Фромм, Л.С.Выготский и их последователи, считавшие, что анализ литературно-художественных текстов дает чрезвычайно много для понимания природы и механизма протекания психических процессов. В настоящее время, когда когни­тивизм, будучи глобальным научным подходом, объединил языкознание и литературоведение под углом изучения сущности приобретения человеком знаний о мире и о себе, художественный текст стал рассматриваться как тип мышления, тип рефлексирующего сознания. Цели и задачи когнитивизма стимулируют анализ литературных произве­дений в самых разных аспектах выявления архетипов универсально-общечеловеческого мышления, национально-специфических стереотипов восприятия и оценивания фактов действительности, определения и интерпретации фундаментальных для национального менталитета концептов, преце­дентных для этноса феноменов и имен и т.д. Конкретные задачи когни­тивного анализа, как правило, мотивируются общей страте­гией исследования, но при этом, на наш взгляд, неизменным остается два обстоятельства. Во-первых, материал художественного произведения побуждает игнорировать формальные различия между языкознанием и литературоведением. Во-вторых, художественный текст анализируется как «поток сознания». В данном случае выражение «поток сознания» следует интерпретировать не как известный литературоведческий термин, обозначающий прием изображения внутреннего мира персонажа у Дж.Джойса или у У.Фолькнера, а как пространство манифестации нарративной психики, как самого писателя, так и его персонажей. При этом мы исходим из того положения, что художественный текст представляет собой разновидность мышления, как индивидуального, так и коллективного.

Особый интерес для современного языкознания представляет внутренняя речь персонажей, поскольку она дает материал для изучения в самых разных аспектах. Внутренняя речь, безусловно, представляет богатейший материал для когнитивного анализа, поскольку в ней, как правило, реализуется содержание фундаментальных для картины мира концептов. Внутренняя речь персонажа носит очевидный социо-куль­турный и историко-культурный характер, ее анализ выявляет стереотипы национального мышления. Наконец, внутренняя речь пер­сонажа предоставляет ценнейший материал для аналитической психо­логии. В этом смысле важен и собственно поток сознания, поскольку подлинный нарратор выговаривается, структурируя такого рода поток. Широко известно утверждение психотерапевтов о том, что больному не следует задавать вопросов, когда он говорит, недопустимо его перебивать. Всё, что нужно врачу, он и сам скажет, надо просто его внимательно слушать. Экстраполируя эти слова на лингвистический дискурс, можно сказать, что внутреннюю речь персонажа, как, впрочем, и автора, надо просто внимательно изучать и без традиционно филологических предвзятостей. Иногда внутренняя речь персонажа вполне закономерно идентифи­цируется с внутренней речью самого автора произведения. Когда выговаривается персонаж, на самом деле выговаривается автор. Одновременно, если автору удается подняться на подлинно нарративный уровень сознания и дискурса, то он становится реальным выразителем коллективной психики, все равно на уровне этноса-народа-нации или определенной социальной группы. Известно, что таков дискурс сознания героев Ф.М.Достоевского. Достаточно вспомнить героя «Записок из подполья». Сознание личности, находящейся в стадии интенсивного формирования, совершенно гениально манифестируется в «Подростке».

В современной азербайджанской литературе особое место занимает роман Афаг Масуд «Свобода». Роман представляет интерес для исследователя литературы переходного периода в самых разных аспектах. Но, на наш взгляд, важнейшей особенностью этого произведения является адекватное изображение внутреннего состояния не отдельных людей, а всего народа в переломный для его истории момент. Внутреннее же состояние передается посредством мастерского изображения «потока сознания», но в данном случае потока коллективного сознания. Вообще в романе «Свобода» на переднем плане выпукло представлено коллективное сознание.

Следует также отметить, что в романе представлен нарративный тип повествования. Автор ничего не говорит от себя, он все время ссылается на коллективный дискурс. Формально эту функцию отсылки к коллективному мнению выражает форма третьего лица множественного числа настоящего времени от глагола demək (сказать) – deyirlər (сказывают-говорят). Подобный тип повествования, основанный на передаче чужого, не своего, а коллективного мнения, сопровождает в основном весь роман, только иногда уступая место авторскому повествованию. Однако, поскольку эта формула доминирует во внешней структуре текста, даже там, где эта формула отсутствует, дискурс воспринимается как бы в передаче чужого, другого, не от первого лица. Например: «Deyirdilər, hərbi şəhərcikdə ölənlər, eyni qandan, eyni millətdən olan həmvətənlər idi. İqtidar tərəfindən gecə ilə gizlicə şəhərdən uzaq kazarmaya göndərilən silahlı dəstə deyilənə görə, dövlətin tabeçiliyindən çıxan hərbi hissəni tərksilah etmək məqsədi ilə qəflətən kazarmaya daxil olmuş, nəticədə qardaş qırğını törənmişdi» [6, c.11-12]. Можно следующим образом перевести этот текст: «Говорят, погибшие в военном городке были нашими единокровными соотечественниками. Правительство тайно посылает в расположенную за городом казарму вооруженный отряд, который, как говорят, должен был разоружить вышедшую из повиновения часть, в результате чего происходит братоубийственная бойня».

Или: «Deyirdilər, bu qanlı qiyamətdən təşvişə düşən hökümət rəhbərləri başlarnı itirib hərəsi bir yana qaçmışdı. İtkin düşmüş iqtidar nümayəndələrini tapıb xalqın məhkəməsinə vermək üçün təcili surətdə komissiyavari bir dəstə seçilib faciənin mahiyyətini aydınlaşdırmaq məqsədilə hadisə yerinə göndərilmişdi» [6, c.12] – «Говорят, охваченные ужасом государственные деятели разбежались кто куда. Срочно создается что-то вроде комиссии, которая должна была отыскать разбежавшихся членов правительства с тем, чтобы они предстали перед судом. Для выяснения обстоятельств трагедии они были направлены к месту происшествия».

Или вводится дополнительное слово camaat. Этот арабизм чаще всего передается по-русски как люди. Но в этимологическом корне этого слова имеется представление о «всех», следовательно, не просто люди, а все люди. Конечно, данный нюанс связан с внутренней формой иноязычного по происхождению слова, но в контексте он актуализируется. «Camaatın bir qismi deyirdi ki, onların axırı elə-belə də olmalı idi» [6, c.12]. «Некоторые говорили, что они так и должны были закончить». Здесь русское некоторые призвано заменить азербайджанское Camaatın bir qismi, т.е. буквально «одна часть всех».

Или: «Bu, nə idisə, görünməmiş bir şey idi.. – camaat danışırdı», «Çox güman ki, – deyirdilər, – onların hamısını tutub dama basacaqdılar» [6, c.12]. – «Это было что-то невиданное, – люди говорили», «По всей видимости, – говорили, – их всех посадят».

Формула остается прежней, но изменяется ссылка на нарратора, т.е. «говорит не он, а кто-то», он всего лишь передает чьи-то слова. Например: «Prezidentə nəhayət çatmışdı ki, – bəzi ticarətçilər gözlərindən qığılcım çıxa-çıxa danışırdılar – ... sən demə, xalqa siyasi, mənəvi, hüquqi azadlıq yox, adicə qarın azadlığı lazım imiş» [6, c.31]. – «До президента, наконец, дошло, что некоторые торговые работники с горящими глазами говорили о том, что, оказывается, народу нужны вовсе не политическая, нравственная, юридическая свобода, а обыкновенная свобода желудка».

«Ola bilər, ola bilər», – Əlyazmalar Institutunun direktoru televiziya ilə verdiyi müsahibədə deyirdi [6, c.32]. «Может быть, может быть, – говорил в своем интервью на телевидении директор института рукописей». На протя­жении всего дискурса романа оказывается востребованным вертикальный контекст. За его пределами на самом деле многое непонятно. Однако в данном фрагменте это может быть, может быть рассчитано не просто на солидарность массового сознания, а на его понимание. За этим может быть, может быть стоит очень большой объем фоновой информации. Бывший президент был востоковедом, и о нем ходили самые разные слухи. Может быть, может быть в устах директора рукописного фонда означает всё и ничего конкретно. Характерно, что не будучи отнесено ни к чему конкретному, оно актуализирует всё.

Или: «Görəsən onda prezident nə fıkirləşirdi? – Azadlıq partiyasının cəfakeş üzvləri narahat üzlərlə deyirdi» [6, c.34]. «Интересно, о чем думал тогда президент? – говорили обеспокоенные члены партии Свобода».

Или: «Bu, lap Oktyabr inqilabı dövründə bolşevik ideoloqlarının sənət adamlarını məhv edib kommunist ideoiogiyasına qulluq edən fəhlə-kəndli mənşəli yeni sənətkarları, sosialist-realizmi ruhunu aşılayan yazıçıları yetirməyinə oxşayırdı... – ədəbiyyatçılar deyirdi» [6, c.37]. – «Прямо как в эпоху Октябрьской революции они уничтожали людей искусства, а вместо них пытались воспитать рабоче-крестьянскую интеллигенцию, проводников соцреализма». Или: «Prezidentə məxsus protokoldaxili davranış qayda-qanunu onu lap darıxdırırdı... -prezident müşayiətinin əməkdaşları danışırdı» [6, c.38]. – «Поведение в соответствии с президентским протоколом его ужасно утомляло… – говорили сотрудники президентской охраны».

Таким образом, в романе представлены все участники народного карнавала. Ясно, что эти перечисленные адресанты представляют собой своеобразные маски народного гулянья. Безусловно, здесь имеет место и карнавализация, понятие, теоретически разработанное и введенное М.М.Бахтиным. Как отмечает В.Руднев, «КАРНАВАЛИЗАЦИЯ – семиотическая теория карнавала, изложен­ная М.М.Бахтиным в его книге о Рабле. Смысл концепции Бахтина в том, что он применил понятие карнавала, ежегодного праздника перед великим постом, ко всем явлениям культуры Нового времени. В центре концепции К. – идея об «инверсии двоичных противопоставлений», то есть переворачивание смысла би­нарных оппозиций. Когда народ выходит на карнавальную площадь, он прощается со всем мирским перед долгим постом, и все основные оппозиции христианской культуры и все бытовые представления меняются местами. Королем карнавала становится нищий или дурак, трикстер. И ему воздают королевские почести. Назначается также карнавальный епископ, и кощунственно оскверняются христианские святыни» [3, c.173].

Нарративный характер повествования в романе подтверждается двумя факторами. С одной стороны, это находит отражение, как уже отмечалось, в фольклорно-ашугском характере дискурса, формальным элементом которого является формула «deyirlər», «deyilənə görə», «camaat deyir» и т.д. С другой стороны, автор повествования не упускает ни одну деталь из событий тех лет. Все, что имело место, со скрупулезностью перечисляется в романе. Причем важно не только то, что все эти события и явления перечисляются, но и то, что им дается народная интерпретация, т.е. без каких бы то ни было изменений даются слухи, даются подлинные слова, передаваемые людьми друг другу. В этом смысле, конечно, роман похож не столько на художественное произведение, сколько на буквальную запись слухов. Например: «Sonra bir ara xəbər yayıldı ki, yeni hökümət hansısa xarici dövlətdən xeyli miqdarda un alıb və daha camaat çörək sarıdan əziyyət çəkməyəcək. Bəh-bəh, çörəklər bişirilib dükanlara paylandı Çörək nə çörək.. Ağzına qoymağınla, tikənin sürüşkən plastilinə çönüb damağına yapışmağı bir olurdu. Sonradan məlum oldu ki, yuxarıda oturanlardan kimsə, hənsısa xarici dövlətlə müqavilə bağlayıb şəhər camaatının qarnını doyuran həcmdə ucuz kombikorm alıb» [6, c.18]. – «Потом вдруг поползли слухи о том, что новое правительство закупило где-то заграницей много муки, и народ больше не будет страдать от нехватки хлеба. Ура, ура! Хлеба выпекались и раздавались по магазинам. Ну и хлеб! Не успеваешь положить в рот, как он превращается в пластилин и прилипает к нёбу. Потом выяснилось, что некто из вышестоящих закупил по дешевке комбикорм и решил набить им голодные желудки».

Отмеченные особенности языка романа «Свобода» позволяют отнести его к нарративному знанию, что, на наш взгляд, составляет важнейшую особен­ность этого текста. Дело в том, что, будучи нарратив­ным дискурсом, дискурс романа «Свобода» апеллирует к сознанию «своего», человека не просто той же самой культуры, но и того же самого восприятия мира и событий, создающих этот мир. Здесь следует также отметить, что когнитивно осмысленным является как выражение всевозмож­ных страхов, органически присущих современному человеку и определяющих его психологический облик, так и представлений о «запретах». Мир представлений о должном также носит подсознательно-когнитивный характер. Поэтому в принципе бессознательны обращения к адресату, основанные на своеобразном самовыгораживании. Нарратор прячется за спину коллективных представлений, за спину этнического сознания вообще. В этом смысле чисто формальный или стилистический характер носят любые конкретизации нарратора. Например, или просто «говорят», или «говорят ученые», «говорят булочники», «говорят телохранители», «говорят завмаги» и т.д.

Важнейшей особенностью такого рода дискурса является подсоз­нательная надежда на то, что фрагменты дискурса будут переданы дальше. Антинаучность такого дискурса обусловлена именно подсознательной уверенностью в том, что слушатели обязательно поймут тебя так, как и ты сам себя понимаешь. Иначе они просто не могут понять. Здесь даже нет расчета на взаимопонимание, взаимопонимание принимается подсоз­нательно как факт. Как отмечает В.А.Канке, «Сравнение нарративного и научного знаний выявляет ряд любопытных особенностей. Нарративный рассказ принимается повествователем и слушателем в качестве легитимного (законного), поскольку оба принадлежат к одной и той же культуре, предание переходит от одного члена сообщества к другому. Так передается набор прагматических правил, здесь даже нет сколько-нибудь разветвленных аргументаций и доказательств. В нарративном рассказе денотативные, перформативные и прескриптивные высказывания образуют синкретическое единство. Легитимность наррации не является проблемой, она считается чем-то естественным, не нуждающимся в обосновании» [2, c.115-116].

В этом высказывании обращает на себя внимание два момента. Во-первых, введение понятия «прагматическое правило». Во-вторых, утверждение о том, что «легитимность наррации не является проблемой, она считается чем-то естественным, не нуждающимся в обосновании».

Суть прагматического правила заключается в том, что то или иное предписание, будучи нормой, правилом, тем не менее не вызывает возражений. Отсутствие возражения непосредственно отражает прагматический характер правила. Иначе говоря, коллектив добровольно подчиняется правилу, так как сознает его целесообразность. Именно к этому чувству, т.е. к сознанию целесообразности правил, от которых отказались «создатели нового мира», стремящиеся к «свободе», и обращается автор романа. При этом никогда на протяжении всего романного дискурса не утрачивается, не изменяется коллективный характер адресата, апелляция к которому все время имеет место. Апелляция к коллективному разуму приглашает соглашаться с праг­матическим характером действующих правил, соглашаться с мнением нарратора о том, что правило не утратило своего прагматического характера. В этом смысле, разумеется, центральное место в романе занимает дискурсивное неприятие «свободы» как некоторого абстрактного понятия. При этом обычным является обращение к коллективу, к его интуитивному и подсознательному знанию, а вовсе не теоретическому и осмысленному рационально.

Рассмотренный художественный текст реализует содержание фундаментальных для современного азербайджанского сознания концептов. Если говорить о картине мира, то, на наш взгляд, дискурс романа вербализует стереотипы, сформировавшиеся в самое последнее время. Это и делает дискурс романа сродни древним нарративам, сохранившимся в форме эпических дастанов.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Аскольдов С. А. Концепт и слово // Русская речь. Сборник под редакцией Л. В. Щербы. Л.: ACADEMIA, 1928, с.28-44.
2. Канке В.А. Основные философские направления и концепции науки. М.: Логос, 2000.
3. Руднев В. Энциклопедический словарь культуры ХХ века. М.: Аграф, 2001.
4. Солнцев В. М. Язык как системно-структурное образование. М.: Наука, 1971.
5. Уфимцева А. А. Лексическое значение. Принцип семиологического описания лексики. М.: Наука, 1986.
6. Məsud A. Azadlıq (roman). Bakı: Azərbaycan Tərcümə Mərkəzi, 1999.
 



© 
С.Я. Мамедова, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru