viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

 

 

 

 

 

ВАС ПРИВЕТСТВУЕТ

VIP Studio ИНФО

 

Публикация Ваших Материалов

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Phasellus rutrum, libero id imperdiet elementum, nunc quam gravida mi, vehicula euismod magna lacus ornare mauris. Proin euismod scelerisque risus. Vivamus imperdiet hendrerit ornare.

Верстка Полиграфии, WEB sites

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Phasellus rutrum, libero id imperdiet elementum, nunc quam gravida mi, vehicula euismod magna lacus ornare mauris. Proin euismod scelerisque risus. Vivamus imperdiet hendrerit ornare.

Книжная лавка

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Phasellus rutrum, libero id imperdiet elementum, nunc quam gravida mi, vehicula euismod magna lacus ornare mauris. Proin euismod scelerisque risus. Vivamus imperdiet hendrerit ornare.

Ф.А. Алиева,  (Докторант, Бакинский славянский университет, г. Баку, Азербайджан)

Серия «Гуманитарные науки» # 5  2016

Национально-этнокультурологическое содержание
В статье уделяется внимание месту текста и текстовых образований в системе культурной ассимиляции русского мира (на основе произведений русских писателей); они либо включают в себя блоки с национальной и культурной семантикой (лексем, фразеологизмов и т.д.), или косвенно сообщают об исторических, социальных, моральных и этических категориях, связанных с русским характером, образом жизни и т. д.

Ключевые слова: Национально-этнокультурологическое содержание, микротекст, национально-культурная семантика, лингвокультурологические комментарии текста.

 

Язык в своем функционально-прагматическом и семантическом воплоще­нии реализуется прежде всего в различных текстах. Рассмотрение такой фрон­тальной проблемы как лингвострановедение или лингвокультурология, на наш взгляд, не может быть исчерпывающим, пока эта проблема не будет проекти­ро­вана на уровне целостного текста. Языковые единицы, имеющие национально-культурную семантику, естественно, могут и представляют себя как ячейки, за­ря­женные этой семантикой.

Лексемы (антропонимы, номенклатурные и про­чие обо­значения), сочетания слов, обозначающие национально-культурные цен­нос­ти, предложенческие конструкции, фразеологизмы и всевозможные послович­но-поговорочные единицы, обладающие национально-этнокультуроло­гическим со­держанием (как лингво-страно-культурологические знаки) прежде всего уча­с­т­вуют в структурации текстов, т.е. синтаксических организаций более слож­но­го порядка, чем они сами.

Понимая теоретические сложности, связанные с определением понятия-ка­тегории «текст», принимаем рабочую гипотезу квалификации текста: «Устный или письменный отрезок речи более чем одно предложение», т.е. целостное произведение речи, обладающее единой темой и определенной синтаксической структурой, в которой предложения составляют системно-последовательные элементы. «Авторы новейших зарубежных подходов, – отмечает К.А.Филиппов, – связывают воедино внутренние и внешние текстовые признаки. Термином «текст» они называют когнитивно, грамматически… и просодически структу­ри­ро­ванный результат устного или письменного действия процедунта, в котором выражена контекстная и адресатная соотнесенность… » [7, c.65].

Под такое определение подпадают как макротексты (текст, например романа «Тихий Дон» или повести «Казаки», текст отдельных глав и частей художественных произведений и т.д.), так и микротексты – фрагменты больших текстов, т.е. такие фрагменты, которые имеют единую тему, синтаксически ор­га­низованые по правилам данного языка и логики последовательности мыслей.

Так, например, в повести В.Распутина «Дочь Ивана, мать Ивана» есть такой фрагмент (микротекст):
– Ну, это ты зря, Тамара Ивановна.

Это словно клавиши музыкального инструмента – то, как мужья и жены в разные минуты обращаются друг к другу. Анатолий не часто, но называл все-таки иногда свою жену и Тамарой Ивановной – когда надо было с легкой дразнящей иронией приподнять имя к «Ея Величеству»; называл просто Тамарой – в ровные, безоблачные будни, напоминающие о молодости; и «мать» говорил при детях, как это с возрастом бывает у многих, и «голубушка» – чтобы внешне безобидным, но чувствительным скребком снять лишнюю накипь, и «подругой дней моих счастливых» – когда счастья хотелось больше и лучшего качества…. Тамара Ива­новна называла его то Толей, то Толяном, то «отцом», то – очень редко и вне себя – «супругом», точно предъявляла свидетельство о браке, которое может быть выброшено. Вот и теперь Анатолий выбрал «Тамару Ивановну» – стало быть, имел к ее мнению нешуточные претензии [В.Распутин. Дочь Ивана, мать Ивана, ч.2].

Как видно, микротекст организован на базе описания целостной картины исторически сложившейся «структуры отношений» между женой и мужем в обычных, нормальных русских семьях. И эта «структура отношений» от мажор­но-веселой до минорно-холодной коннотативной системы располагается как по шкале того или иного образования жены или мужа – ласкового «голубушка» или презрительно иронического «жена!».

Отмеченный каскад обращений составляет материальную часть описания, т.е. квалификаторы-объекты этого описания. Темой же микротекста является система и структура реальных обозначений реальных повседневных отношений между суп­ру­гами в русской семье, т.е. культура человеческих взаимоот­ноше­ний, прояв­ления которых номинируются по-разному в зависимости от соци­аль­ных условий.

В тексте (микротексте) раскрывается основа родительских «душевных про­явлений», этнокультурно специфическая для русской семьи. Сам этот микро­текст может быть объектом лингвокультурологического анализа именно в пре­делах тех обозначений, которые являются в данном тексте ключевыми – рас­кры­вающими поверхностное содержание текста с одной стороны, и задей­ству­ющие механизмы фоновых знаний о русской жизни: «подруга дней моих счаст­ливых» обозначает то состояние, которое объясняется автором и которое пони­мается «средним читателем» поверхностно («когда счастья хотелось больше и лучшего качества»). Это же обозначение отсылает невольно подготовленного чита­теля к подвалам русской классической поэзии, в данном случае к пуш­кин­ской строке «подруга дней моих суровых». Таким образом, строка обладает двухъ­ярусным строением, оба яруса лингвокультурологически оснащены по-своему – один на видимой поверхности, другой – на уровне так называемого верти­кального текста.

А это означает, что из текстовых образований лингвокультурологических воз­можностей в любом случае больше, чем у отдельных лексико-синтак­си­че­ских единиц. Это особенно явственно проявляется в тех случаях, когда текст (мик­ротекст – отрывок) включает лингвокультурологически заряженные эле­мен­­ты как на поверхности структуры текста, так и на глубинном (фоновом уров­не).

Так, отрывок с главной темой «способы названий произведений Э.Хемин­гуэя» включает компоненты: У него (Хемингуэя) вообще все названия – цита­ты: «По ком звонит колокол», «Иметь и не иметь», «И восходит солнце» – то есть это бывшие эпиграфы девятнадцатого века – теперь названия. «Анна Каре­нина», по Хемингуэю, называлась бы «Мне отмщение» или «Аз воздам». [А.Би­тов. Пушкинский дом. гл. Герой нашего времени].

Данный текст во второй части включает информацию о романе «Анна Каре­нина»; информация имеет три слоя национально-культурной семантики в данном тексте: 1. Это роман великого русского писателя Л.Толстого; 2. Хемин­гуэй, который свои произведения называл цитатами (т.е. по-нашему, преце­дентными текстами – А.Ф.), хотел бы назвать «Анну Каренину» «Мне отм­ще­ние» и т.п. потому что – это ключевой момент – роман Л.Толстого имеет общий эпиграф «Мне отмщение; аз воздам». 3. Эпиграф этот – изречение из Библии: «У меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их… [Второзаконие, гл.32]. Эти слова были повторены и в «Послании к римлянам» апостола Павла в форме: «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: «Мне отмщение, аз воздам» – говорит Господь [Послание к римля­нам, гл.12.].

Неподготовленный читатель понял бы в первом слое информацию о том, что есть у русского писателя такой роман и Хемингуэй хотел бы его назвать так-то. Почему именно «Мне отмщение», (второй слой знаний), может понять лишь читатель, знающий, что роман начинается с этого эпиграфа.

Однако самым подготовленным окажется читатель, понимающий все три слоя информации, скрытой в микротексте из романа «Пушкинский дом». Национально-культурная семантика, принадлежащая микротексту и имеющая три степени «сокрытия», состоит, таким образом, из единства отмеченных слоев информации. И полную картину смысла текста может себе представить лишь читатель, имеющий особую подготовку вплоть до понимания смысла эпиграфа – «Только я имею право наказывать и я накажу» (в смысле «все люди грешны: грешники не имеют права наказывать себе подобных, право на наказание дано только мне»).

Весь этот комплекс знаний составляет базу для лингвокультурологических комментариев данного текста, требующего, конечно, особой подготовки от преподавателя. Поэтому одной из существенных задач, стоящих перед лингво­методистами является задача систематических поисков лингвострановедчески насыщенных и лингвокультурологически значимых текстов для анализа при обучении русскому языку не только иностранцев, но и современного русского учащегося. Адекватное осмысление и прочтение национально-культурно за­ря­женных текстов – «вопрос чрезвычайно важный для лингвострановедческого аспекта преподавания русского языка» [3, c.140].

Не все предложения-высказывания (простые, сложные) одинаково инфор­ма­тивны в плане страно-культурологической оснащенности. Это общеизвестно. Но общеизвестно и то, что данная характеристика касается и макро-микро­тек­с­тов. Не во всех текстах видно автора (он может быть с «говорящей» или «неговорящей» фамилией), не всегда ясно, как относится автор к тому факту, который он описывает (авторская модальность); даже не во всех текстах видно, где происходит события, описываемые в тексте. С этой точки зрения и тексты разделяются на «говорящие» (с трехслойной информацией) и «неговорящие» – нейтральные как в плане историографии, так и лингвокультурологическом.

Здесь должно быть отмечено еще одно явление: функционально жанровые особенности текста. В публицистических текстах, например, авторская модаль­ность, его отношение (негативное, позитивное, сатирико-ироническое и т.п.) практически находится на поверхности текста, в котором описывается факт из жизни страны. В художественных текстах (если рассказ не идет от первого лица-автора) авторская позиция сокрыта в общей идее произведения, его отношение приходится «вычислить» при необходимости.

По этой причине публицистические произведения составляют более проз­рач­ные тексты в лингво-страно-культурологическом срезе. Так, например, известно, что а) В.Распутин – русский писатель, сибиряк, живущий по прин­ципам «где ро­дил­ся, там и пригодился» (по модели М.Шолохова, А.Калинина и т.п.), б) выс­ту­па­ющий на самых значительных государственных соборных ор­га­нах в защиту Сиби­ри, против экологического уничтожения Байкала, против неоп­равданного заселения китайцами Иркутской, Тобольской областей, против мошеннического разбаза­ри­вания русской сибирской тайги и т.д., в) написавший несколько художественных про­изведений, в которых с болью на душе взывает к силам рачительного отноше­ния к Сибири…

В публицистическом цикле В.Распутина «Сибирь, Сибирь…» даже в самом названии чувствуется этот тяжелый вздох, душевное терзание автора. Поэтому любой отрывок из названного цикла предстает микротекстом с большим макромиром информации – по истории края, по обычаям и по тому, что там происходит сегодня…

…Долгое время бывший самой далекой окраиной из всех губернских центров, Иркутск, однако же, с самого начала встал так выгодно и удобно, что его не могли миновать ни водные, ни сухопутные, ни воздушные пути, ни торговые и промыш­лен­ные лихорадки, ни политическая и реформаторская деятельность, ни двор­цо­вые перевороты и революционные бури. Где бы ни происходило что – аукалось в Ир­кутске, в который или через который слали на каторгу и в ссылку потерпевших. Воистину это была подневольная Мекка: кого только не видывал на своем веку Иркутск, чьи имена навсегда остались в нашей истории, – и несчастных стрельцов в начале царствования Петра, и его лю­бимца Ганнибала, гонимого другим любим­цем – Меншиковым, который вскоре и сам последовал в Сибирь, и малолетнюю дочь казненного при Анне Иоановне Волынского, по имени тоже Анна, втайне со­дер­жавшуюся в Знаменском монастыре, но при Елизавете Петровне высоко воз­не­сенную при дворе, и многочисленных авантюристов разного толка, испытавших проч­ность власти и казны. Иркутск не миновали в своей громкой судьбе не знаме­нитый анархист Бакунин…, ни Радищев, ни Чернышевский, ни декабристы… [В.Распутин. Сибирь, Сибирь… гл.4].

Этот отрывок (микротекст), как видно, представляет энциклопедию: а) чув­ств и переживаний писателя В.Распутина-сибиряка по судьбам Сибири; б) исто­рии монархистской России, истории ее монархов;в)огромного государства в чисто территориальных границах (система ссылок и каторги); г) морально-нрав­ственных устоев страны (ссылка декабристов, Чернышевского…); д) сло­жив­шихся сегодня отношений к этому сибирскому городу и т.д. и т.п.

Всю эту многогранную информацию трудно или просто невозможно пере­дать одним предложением-фразой. Для этой цели, видимо, трудно подобрать более ла­ко­нич­ную языковую форму, способную адекватно выражать столь слож­ную линг­во-страно-этно-культурную информацию в столь явном, поверх­ност­ном выраже­нии.

В таком же ключе следует квалифицировать лингво-культурную насы­щен­ность отрывка из романа «Пушкинский дом» А.Битова:

«Дядя Диккенс (Дмитрий Иванович Ювашов), или дядя Митя, прозванным Диккенсом лишь за то, что очень любил и перечитывал, и еще за то, что уже не на словах, – воевал во всех войнах, а в остальное время, за небольшими про­ме­жутками, – сидел. В первую мировую, прапорщиком, был он, значит, цар­ский офи­цер, в гражданскую – вдруг стал красный командир, демобилизовался поз­же всех и было пошел по административно-научной части, но отбыл в Си­бирь…, откуда, как кадровый офицер, был отозван на фронт, и отвоевал вто­рую ми­ро­вую. Получилось, что квартиры у него не было: он дал ее «постоять» Одо­ев­цевым, у которых после возвращения из эвакуации ничего… не было…».

Подобные микротексты (микротемы) удобны не только с точки зрения их поверхностного строения – информация в них двухслойная: та, которая читается в самом процессе чтения и та, которая прочитывается по сумме «ключевых понятий» (они в обоих текстах нами подчеркнуты), которые отсылают к фоновым категориям – историческим, сугубо культурологическим и т.п., т.е. создают этот более широкий исторический фон, без оптимального понимания которого данный текст теряет свое глубинное назначение, остается информация о том, что кого-то как-то называли, он сделал то-то…, и на этом фоне текст лишается всякого лингвокультурного значения и смысла.

Однако существует немало форм организации микротекста с «неорди­нарным» строением. Это те тексты, которые имеют не один, а два фоновых расслоения (два информационных фона): «Так что не на Западе, а на родине впервые публикуется оригинал книги. Еще одна посмертная отметина судьбы.

Жизнь Шостаковича, не та, что в произведениях, а прямая, живая, еще не за­кон­чена. Когда эту книгу прочтут все… О, она, его жизнь, очень даже еще продол­жится.

Это сказочное торжество! Человек боялся поведать миру тайну (а в наше время тайной стала правда), а тайна не умещалась в нем; он тогда выкопал в укромном месте ямочку и нашептал в нее; будто полегче стало; но из ямочки выросла тростиночка, пастушок срезал ее и сделал дудочку; тайное стало явным» [А.Битов. Мы проснулись в незнакомой стране. гл. Гулаг и мемориал Шостаковича].

Из поверхностного содержания микротекста ясно, что речь идет об извест­ном композиторе – советском композиторе, о его книге-мемуаре, которому суж­дено было быть впервые опубликованном на Западе. За эту публикацию Шос­такович подвергался гонениям в родной стране. После смерти «великого» ком­позитора (так было написано в некрологе), мемуары вышли на русском язы­ке.

Это первый слой информации. Второй слой информации составляет то, что в ме­муарах своих композитор поведал миру о состоянии художника, творческого че­ловека в Советской стране, поведал миру о правде, которую всеми силами скры­вали от народа, от мира. Конкретно о чем идет речь, о каких фактах, из отрывка не понятно. Но факт раскрытия «тайны» – есть, и форма этого раскрытия тоже понятна – печатать мемуары втихомолку, для «отведения души». «Скандал с мемуарами Шостаковича… был так болезнен для власти. Недаром у нас любят только мертвых – мертвый уже не выскажется» – это своего рода комментарии к ситуации.

Но в микротексте есть факт иного рода – факт, описанный в духе пост­мо­дернистского сравнения: человек не мог вынести груз тайны, выкопал ямочку и нашептал в нее…

Этот мотив сравнения уже уводит читателя в глубины мифологии, мифологического факта, связанного с жизнью фригийского царя Мидаса (VII до н.э.), глупого богача (до чего ни дотрагивался, все превращалось в золото). Он решил однажды спор между Аполлоном и Вакхом в пользу Вакха. За это Аполлон наказал Мидаса, снабдив его длинными ослиными ушами; Мидас всегда прятал уши под фригийскую шапку, и об этом знал только брадобрей его. Чтобы освободиться от тяготившей его тайны, брадобрей отправился к озеру, и, обратясь к близлежащему углублению, шепнул: у Мидаса ослиные уши. На другой год на этом месте вырос тростник, из которого пастушок сделал дудочку: она поведала о тайне Мидаса [4, с.552, т.I].

Данная глубинная информация уже, как видно, составляет 3-ий, низший слой культурологической семантики не непосредственно, а опосредованно – через сравнение попытки Шостаковича поведать миру правду с античным эквивалентным по смыслу сказанием, имеющим тот же концептуальный смысл: «все тайное станет явным».

Итак, мы представили некоторые образцы лингвокультурологического анализа микротекстов, оптимальных с точки зрения лингвометодики. Следует добавить, что подобные отрезки макротекстов являются достаточно информа­тив­ными и вполне оптимальными как с точки зрения теоретического осмыс­ления категорий лингвострановедения, так и с точки зрения лингвоме­то­диче­ского их усвоения. Более того, микротексты как семантико-структурные пос­тро­ения вполне могут и должны стать объектом более объемного и системного их лингвокультурологического анализа. Здесь очень много интересных явлений и теоретического и сугубо лингвометодического порядка, которые, думается, составят в перспективе предмет наших исследовательских интересов.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Битов А.Г. Мы проснулись в незнакомой стране. Л., Советский писатель, 1991 , 160 c.
2. Битов А.Г. Пушкинский дом. М., Азбука, 2004, 512 с.
3. Верещагин Е.М., Костомаров В.Г. Язык и культура. Лингвострановедение в преподавании русского языка как иностранного. Изд. 3-е. М., Русский язык, 1983, 268 с.
4. Михельсон М.И. Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии. Сборник образных слов и иносказаний. I-II т.т. М., Терра, 1994.
5. Распутин В.Г. Дочь Ивана, мать Ивана: Повести и рассказы. М., Эксмо, 2006.
6. Распутин В. Г. Сибирь, Сибирь. Иркутск: Артиздат, 2000, 256 с.
7. Филиппов К.А. Лингвистика текста. Изд. СПбГУ С-Пб., изд. 2-ое, 2007, 330 с.
 



© 
Ф.А. Алиева, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru