viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

Выпуски журналов

  • Серия
  • Серия
  • Серия
  • Серия
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал
  • Журнал

Е.Ю. Калесник,  (Аспирант, Московский государственный областной университет)

Серия «Гуманитарные науки» # ИЮЛЬ  2016

Николай Лесков
В статье анализируются очерки Н.С. Лескова «Страстная суббота в тюрьме», «За воротами тюрьмы», рассказывающие об условиях жизни заключённых в петербургской тюрьме, утверждается социальная направленность ранней публицистики писателя. Статья позволяет лучше понять проблемы, волновавшие Н.Лескова в начале его публицистического творчества, увидеть отличительные особенности стиля писателя, проявляющиеся уже в этот период.

Ключевые слова: Николай Лесков, публицистика, социальные проблемы, стиль.

 

С начала своей журналистской деятельности Николай Семёнович Лесков (1831 - 1895) придавал большое значение социальным проблемам, во многих его статьях отражены такие стороны жизни населения, о существовании которых в российском обществе того периода было известно немного. Социально-острой проблематике посвящены его ранние статьи «Заметка о зданиях», «О рабочем классе» в газете «Современная медицина» [5], «О петербургском пойле, пензенских тротуарах и орловских мостах, а также о разных бедных людях и некоторых попечителях Роберта Оуэна» [6] в газете «Северная пчела», где публицист говорит прежде всего о вопросах социальной гигиены. Так появляются его натуралистические зарисовки присутственных мест в Киеве, где не хватает уборных, одной из тюрем Пензенской губернии, где от душного и смрадного запаха можно задохнуться, картины о бедственном положении рабочих, живущих в сырых и холодных помещениях целыми семьями, о загрязнённости петербургской воды; смех сквозь слёзы вызывает описание пензенских тротуаров, ходя по которым, рискуешь лишиться здоровья. Вскоре Лесков пишет серию очерков о тюрьме в Петербурге, появившуюся на страницах «Северной пчелы» в 1862 году - «Страстная суббота в тюрьме», «За воротами тюрьмы». Как уже сказано, тема для публициста не была неизвестной, но в литературе она была нова и интересна для читателей. В этот период публика познакомилась с художественными произведениями, в которых писатели впервые обратились к теме заключенных, в основном каторжников. Так, в 1861 году увидела свет первая часть «Записок из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского, в 1862 - «Записки 1861-1862гг.: Былое» М.И. Михайлова. Судьбы этих писателей непосредственно были связаны с пребыванием на каторге, в своих произведениях они отразили личные впечатления. Лесков тоже был хорошо осведомлён о вопросах судопроизводства, т.к. 1847–1849 гг. служил в Орловской палате уголовного суда, был помощником столоначальника по рекрутскому столу ревизского отделения Киевской казенной палаты, где по долгу службы ему приходилось присутствовать и при осмотрах, и при обысках, посещать тюрьмы; жизненный опыт, полученный будущим писателем до прихода в журналистику, в дальнейшем помогал в создании публицистических и художественных произведений. В условиях, когда общество требовало немедленного изменения существующей судебной системы, недостатки которой заключались прежде всего в множественности и сословности судов, а также в отсутствии устности и гласности, формализме судебного производства, жестокой карательной системе, волоките, низком уровень образованности личного состава суда и т.д. [см.:1]; когда на страницах отечественной прессы активно обсуждались вопросы предстоящей судебной реформы, а правительство всячески приглашало общество к участию в её обсуждении, публикуя «Основные положения»* в печати, очерки Н.С. Лескова «Страстная суббота в тюрьме» и «За воротами тюрьмы» были особенно интересны публике.

* «Основные положения преобразования судебной части в России».

 

Публицист рассказывает читателю о своей поездке в две петербургские тюрьмы, которую ему помог осуществить один из директоров тюремного комитета Петр Семёнович Л. Говоря во вступлении о том, что у него имеется опыт знакомства с тюремными порядками в российских тюрьмах, а также в тюрьмах Англии и Франции, Лесков вспоминает о «сжимающем и гнетущем» [3, с.465] впечатлении от увиденного там прежде. Цель поездки для себя автор видит в том, чтобы «снова заставить свою душу поболеть и показниться» [3, с.465] и «просто <…> записать: как в страстную субботу 1862 года русские люди, сидящие в петербургских тюрьмах, ожидали светлого праздника» [3, с.466].

Очерки поделены на 4 части: в первой рассказывается об увиденном в так называемой «арестантской при части» или «тюремном здании при доме 3-й адмиралтейской части»*; во второй - даются зарисовки из женского отделения петербургской уголовной тюрьмы возле Театральной площади, в 3-ей - впечатления о мужском отделении этой же петербургской уголовной тюрьмы.

* Это схоже с современным изолятором временного заключения.

 

Первые три части наиболее близки к жанру физиологического очерка. Композиция каждой из них представляет собой калейдоскоп: картины жизни арестантов следуют одна за другой. Заключительная часть – наиболее «документальная» - носит название «За воротами тюрьмы», в ней автор говорит о практических мерах улучшения положения заключенных. Публицист ведёт повествование от своего имени, является центральной организующей фигурой очерков; ставя себе задачу «просто записать» увиденное, в основном говорит нейтрально, хотя в тексте есть очень эмоциональное отступление, когда Лесков вспоминает Т.Шевченко, смерть которого тяжело переживал. Примечательно, что в этих очерках отсутствует яркая обличительная интонация, автор-повествователь в тексте – это человек, достаточно лояльный к власти, видящий среди неё людей, радеющих за улучшение жизни общества.

Внешнее описание уголовной тюрьмы публицист дает в нескольких штрихах. Лесков отмечает, что здание петербургской тюрьмы внешне не похоже на обыкновенные остроги, почти всегда имеющие башни и стрельницы, ведь по бумагам они называются тюремными замками. «Вид петербургской тюрьмы совсем не таков, - говорит автор. - Здание не претендует на фигуру «замка»: это тюрьма с первого взгляда. Велико, серо, мрачно и печально» [3, с.479]. В самом описании тюрьмы преобладающим является мотив тоски, который усиливается не только введением цветовой гаммы «серо», «мрачно», но и описанием живущих на крыше птиц, пусть даже и галок: «У них есть крылья, которых нет у человека <…>» [там же].

Главными героями повествования являются арестанты, люди с разными судьбами: осужденные за бродяжничество, мошенники, воры, публичные женщины и сумасшедшие, грабители и пьяницы, а также люди, виноватые в «припадочности» или в «куричьей слепоте» [3, с.469]. Все по-разному попали сюда, у многих «одно за другое позацеплялось» [3, с.507]. Их образы Лесков часто рисует с художественной выразительностью и точностью. Одним из основных средств создания образа является лаконичный портрет арестантов, причём почти во всех портретах публицист уделяет внимание глазам как наиболее выразительной черте лица; также отмечает костюм, мимику, жесты: «Арестант этот был молодой человек, брюнет, с довольно выразительною физиономиею; волосы на голове у него были в беспорядке, и небольшие карие глазки искрились бессильным гневом и досадой. На нем был надет казенный суконный халат с высоким воротником, и он постоянно одною рукою запахивал этот воротник около своей шеи» [3, с.466]; «Немец стоял покойно и глядел беспечно. Ему было лет за 45, глаза голубые и лицо довольно симпатичное. Он стоял посреди комнаты и, заметив, что на него смотрят, шаркнул ногою, как воспитанник благородного пансиона, и опять сказал: «Кашель»» [3, с.468] и т.д.

Портретные характеристики арестантов благородного отделения, за исключением одного, отсутствуют, потому что там Лесков не увидел запоминающихся лиц - «все точно с Невского проспекта» [3, с.498]. Следует отметить, что портреты, как арестантов, так и служащих тюрьмы, публицист создаёт в реалистической манере, не применяя стилистические приёмы сатирического портрета, исключением является только описание двух полицейских солдат в комнате дежурного, первый из которых «стоял, прислонясь к стене, и, заложив руку за спину, тёрся об стену плечами; другой сидел на стуле, поджав рукою щеку, как будто собирался тотчас петь: Царя белого гусары /Петра Первого» [3, с.477].

Часто описание обстановки, в которой арестанты существуют, дополняет портретные характеристики персонажей. При этом публицист очень внимателен к деталям. Вот, к примеру, такое описание: «Это отставной кавалерийский ротмистр***, судимый за разные подлоги. Лицо очень красивое, но неприятное. Говорит скоро и, видно, знает, что хочет сказать. В комнате накурено благовонной бумажкой, темные шерстяные занавеси на окне. Кровать опрятная, стол покрыт суконной салфеткой, на нем зеркальце, книги и несколько туалетных вещиц» [3, с.475].

Камера мужика, сидящего ««по оговору воровства»» [3, с.473], напоминает «печальную, голую конуру» [3, с.475]. Это соответствует и изображению самого обитателя: «Лицо немытое, чернее грязной онучи, на койке скомкана свитенка, и больше ничего нет. Вонь душит так, что нельзя говорить. Во всей фигуре арестанта заметна совершенная опущенность» [с.473]. Убранство одной из женских комнат «состояло из двух коек и столика, но койки эти содержались далеко с большей опрятностью, чем койки арестантов-мужчин, у которых чехлы на кроватях были невероятно грязны» [3, с.467]; в комнате, где содержались публичные женщины, был «какой-то совершенно особый воздух, удушающий и в то же время подымающий рвоту. <…>» [3, с.471].

Встречи Лескова с арестантами и служащими тюрьмы чаще всего напоминают драматизированные сцены благодаря диалогам, которые автор активно включает в ткань повествования. Они выполняют здесь несколько функций: характеризуют персонажей, информируют читателя о мотивах их поведения и помогают развитию действия. Диалоги сменяет несобственно-прямая речь: «Еще какой-то чиновник с избитыми и искусанными руками просил, чтобы его выпустили, так как он никого не бил, а его били. Он взят за драку. Квартальный сказал, что и его тоже куда-то отправят» [3, с.470]. Особое внимания уделяет публицист речевой характеристике персонажей. В речи арестантов простонародного отделения особенно часто встречаются просторечные слова и выражения: «Батюшка! Нельзя ли меня как ослобонить?», [3, с.469] «Припадок со мной анамедни случился…» [там же], «Нонче Плащаница святая…» [там же]; народные причитания: «Ваше высокоблагородие, помилуйте! Заступитесь! Который год Бог знает за что содержусь. Смерть моя! Хоть бы какое решение было»[3, с.486]; «Как, ваше высокоблагородие, не плакать! Жена, маленькие ребятки, праздник такой… что они, горькие, делают теперь? Господи ты, Боже мой!» [3, с.471]. Использование живой разговорной простонародной речи как литературный прием присутствует и при рассказе о служащих в тюрьме солдатах:

«— Отвел? — спросил солдат, у которого очень чесались плечи, и опять зевнул.
— Отвел. Как, братец ты мой, обрадовались! Жена эт-та, ребятенки, прыгают, визжат, как будто поганок обожрались; а мать старая-старищая так и дрожит.
— И мать жива? — спросил солдат и опять задвигал плечами об стену.
— Жива, только очень старая такая, что мышей не топчет»
[3, с.477].

Главное, что объединяет речь арестантов – особая трагическая интонация ожидания; в их репликах постоянно подчеркивается и безысходность, и смирение перед сложными жизненными обстоятельствами, и одновременно какая-то чудесная вера в хорошее в канун Светлого праздника: «Пожалуйста, полковник. Сами знаете, какой праздник» [3, с.467]; «Пожалуйста, полковник, похлопочите» [там же]; «Лишь бы вели скорее следствие. Я об этом только и прошу» [3, с.475]; «Да все ничего нет. Свидетелей нет; все тянут» [там же]; «Не можете ли <…> пособить, чтобы скорее решили дело?» [3, с.507], - вот те практически повторяющиеся слова, которые произносят заключённые. Публицист несколько раз особо обращает внимание на вялое ведение следственных дел, на «пренебрежение временем» [3, с.473], «этим сокровищем» [там же], из-за чего многие из арестантов испытывают дополнительные мучения, не зная, к какой участи им готовиться. Изображая заключённых, Лесков неоднократно подчеркивает, что ожидание, а тем более в страхе, делает человека бессильным, часто безразличным ко всему. Неспешность ведения дела и влияние этой неспешности на человека мы видим и в дворянском отделении уголовной тюрьмы, где условия содержания несравненно лучше, чем в простонародных арестантских, - есть «занавески, покрытые столы, ковры у кроватей, даже женские портреты» [3, с.498], заключённым разрешается без конвоя ходить по своему коридору:

«— Петр Семенович, — сказал какой-то молодой человек лет 20, — пожалуйста, похлопочите, чтоб меня не тянули.
— Похлопочу, непременно похлопочу.
— А то уж пятую неделю содержусь.
— Ах, неопытность! — сказал улыбнувшись Л.
— Пятая неделя! А вот сосед-то, посмотрите.
— Два года, — отозвался другой молодой человек с очень уставшим видом и махнул рукой»
[там же].

Лесков привлекает внимание к тому, что иногда под стражей в тюрьме содержатся и душевнобольные люди, нарушившие общественный порядок. Запоминается эпизод с одной из арестанток, которую называют «дурочка». Поведение девушки автор, действительно, описывает как безумное. «Скажите, пожалуйста: зачем ее здесь держат? Ведь ясно, что она слабоумная или сумасшедшая» [3, с.489], — спросил он и услышал в ответ, что её «посылали на освидетельствование, так ученые порешили, что она здорова» [там же].

Печать суровости очень часто ощущается в описании тюремного быта тюрьмы «при части»: «Обыкновенная декорация: широкие нары, сыроватые стены и узенькие окна с железными решетками вверху» [3, с.468]; «одеяла из какого-то неведомого материала напоминали постели горничных девушек старых помещичьих домов В-ской губернии, для которых где-то покупались одеяла из так называемых «поплевок». Шерсть не шерсть, и не бумага, а так, черт знает что; узелки какие-то снизаны: и редко, и тяжело, и как-то маслянисты на ощупь» [3, с.467] и т.д. Многие простонародные арестантские камеры в уголовной тюрьме также производят тягостное впечатление: «довольно просторные с довольно скверным воздухом» [3, с.496]. «Вместо кроватей какие-то скамьи, прикрепленные петлями у изголовья к стене, так что каждую скамью можно взять за ножки и поставить стоймя к стене», и хотя это сделано для удобства, всё равно «кровати смотрят очень неприятно» [3, с.497] и т.д.

Публицист показывает отрицательное влияние тюремного заключения на многих, особенно впервые попавших в тюрьму, среди которых бывают не всегда окончательно погибшие в нравственном отношении люди. Тюремное окружение, подчинение правилам тюремной жизни и вынужденное бездействие нередко губят личность. Так, например, публицист говорит об одном из арестантов: «Он человек заметно умный и не без дарований, но заметно также, что интересы его в тюрьме частию слишком сосредоточились на себе, частию измельчали: он говорит о мелочных тюремных интригах, о Караханове, о других <…>» [3, с.500].

Хотя Лесков здесь не углубляется в правовую сторону дела и не дает развёрнутую оценку существующим исправительным мерам российского законодательства - применению телесных наказаний, заковыванию в кандалы, помещению в карцер – но само описание этих мер или упоминание некоторых из них производит гнетущее, особо тягостное впечатление. Так, публицист мимоходом сообщает о карцере, что его «здесь, кажется, все очень боятся» [3, с.489], «невольно» останавливается «перед <…> несчастным» [3, с.497], закованным в кандалы, которые чуть ослабят в первый день Пасхи. Одним из самых тяжёлых видов наказания, публицист, по-видимому, считает наказание плетью. Во время обедни в церкви Лескову удалось увидеть людей, приговорённых судом к наказанию плетьми: «В углу направо стоят два человека, приговоренные к наказанию плетьми через палача, одному назначено 65 ударов, другому что-то меньше. <…> Тот, которому назначено 65 ударов, рослый и плотный малый, хранит на лице спокойствие, непонятное в человеке, которого, как только пройдут праздники, рано утром повезут на Конную площадь и будут бить по обнаженной спине треххвостной плетью, так что деревянная доска, к которой его привяжут ремнями, будет коробиться от судорожных движений его мускулов» [3, с.484]. Видно, что Лесков глубоко сочувствует тем, кому за провинности судом назначены телесные наказания, это его беспокоит. Так, уже спустя некоторое время, по дороге в контору, автор задаёт своему сопровождающему вопрос, как у них в тюрьме обстоит дело с наказаниями, и, услышав, что «кроме карцера нет никаких наказаний» [3, с.503], он ещё раз уточняет: «Не секут?» [там же] «Нет! Может быть, в год один случай, и то после всех мер исправления и за серьезные провинности» [там же], - отвечает ему спутник. Лесков эмоционально выражает надежду на искоренение этой бесчеловечной меры: «Забыл спросить, за какие; но и это слава Богу! А то Господи Боже мой! что бывало - то; что и теперь еще, вероятно, бывает в губернских и уездных острогах!» [3, с.504]. А это публицист знал, о чём можно судить по его личным наблюдениям; свои воспоминания автор представляет в виде сценки из прошлого. Из её содержания ясно видно, что телесные наказания возмущают Лескова не только потому, что приносят человеку физические муки и унижают достоинство, а из-за распространённой практики их применения, когда наказание назначается за любую провинность, усмотренную тюремным начальством, и зачастую зависит не от вины преступника, а от того, кто именно распоряжается наказать его. Эта мера исправления настолько распространена в острогах, что в арестантах не вызывает уже ни страха, ни отвращения.

«Возился я раз в г. Г—ах со сдачей провианта для располагавшейся там команды. <…> Все люди знакомые. Стали мы у окна и покуриваем, а со двора несутся чуки-чук, ай-ай-ай, чуки-чук и опять ай-ай-ай. Что такое? Решения при полиции исполняют. <…>Я спросил арестанта, откуда он? Оказалось, что соседний мужик, отлучался без паспорта, попался, покормил года два острожных животных и теперь дождался себе решения, «отзвонили» его и выпустят «ко дворам». Я дал соседу четвертак на дорогу.

— Вот благодарим! — сказал арестант. — По копейке за розгу как раз, — прибавил он и опять рассмеялся.
— А тебе 25 дали?
— По суду двадцать пять.
— А разве еще и без суда секли?
— Вона!
— За что?
— За что почтешь; не ходи по лавке, не смотри в окно. Вот за что!
— Где ж тебя секли?
— Да в остроге.
— Разве там секут вас?
— Да кажинная божья неделя не проходит, чтоб кого не драли, да не по-судебному, — прибавил он, — а по сту, да по двести закатывают, ажно шкура у тебя только потрескивает, язык высунешь.
— Кто ж велит сечь?
— Да острожное начальство — городничий.
— Ну а за что?
— За то ж, за что говорил.
Арестант утерся рукавом и снова рассмеялся.
— Нет, ты правду скажи.
— Да как, что сказать-то? За все бывает…
— Ну, например?
— Ну вот таперь примераче последний раз меня ух как вычесали! за то что ношник у нас погас, а погасил его риштрантик тож ненарочно, да и говорит мне: вскричи, говорит, часового, а то скажут, нарочно сгасили плошку. Я подошел к двери и кричу, а на ту пору городничий. Чего, говорит, орешь? Я ему докладаю: так и так мол. А он как рявкнет: мошенники, говорит, вы нарочно огонь тушите, мошенничеством заниматься хотите, да и повел меня.
— Ну?
— Ну и только, и задал баню.
— Тебе одному?
— Всем, почитай. Охочь он больно пороть-то, — добавил арестант.
— Так тебе судебное наказание уж не в страх?
— Да это что ж за страх, двадцать пять розог; поблекочешь для прилики, да и все тут.
<…> Как же не обрадоваться тому, что из 800 человек в целый год уж только одного секут?»
[3, с.504-506] - заключает автор.

Несмотря на многочисленные положительные изменения: красивую церковь (причем помимо православного есть также мусульманский и лютеранский храмы), общую комнату в женском отделении, которая «более напоминает больницу или пансионский дортуар, чем тюрьму» [3, с.490], обустроенные садики во дворе, где прежде «сваливали мусор» [3, с.496], столовую в уголовной тюрьме, которая «без всякой натяжки и преувеличения, ни дать ни взять трапезная Киево-Печерской лавры, даже для довершения сходства в конце столов в простенке помещается большая икона с горящей лампадой и налой, на котором лежит церковная книга» [3, с.498], готовящуюся открыться столярную мастерскую в старом помещении амбара и т. п., всё же есть в тюрьме место, которое производит не менее гнетущее впечатление, чем некоторые камеры арестантов, и о необходимости изменить которое говорит автор. Это комната для свиданий заключённых с их близкими (parloire). Публицист называет её «печальной комнатой» [3, с.481], помещением, «посягающим на нравственное и эстетическое чувство человека» [там же]. В это помещение «входят посетители; в коридорчике, образуемом двумя решетками, помещается тюремный досмотрщик, а за заднюю решетку впускают арестанта. Свет так слабо проникает за эту вторую решетку, что я сомневаюсь в возможности рассмотреть лицо арестанта» [3, с.480-481], - рассказывает автор и предлагает, «чтобы две решетки, разделяющие эту казарму, были вынуты и проданы на грохота, а на вырученные за них деньги казарма была бы выбелена и снабжена стульями с возвышенным местом для тюремщика» [3, с.481], который мог бы спокойно наблюдать за происходящим, но не стеснять говорящих своим присутствием. Приводя в пример заграничные тюрьмы, которые таким образом изменили комнату для свиданий арестантов с посетителями, Лесков замечает, что «уважение к людям должно бы найти место и у нас, особенно теперь, когда мы знаем о близости преобразования нашего судопроизводства <…> Такая переделка комнаты для свидания в столичной тюрьме была бы очень полезна, и казарма перестала бы тискать в душу то отвратительное впечатление, которое теперь естественно должны выносить из нее арестант и посетитель, лишенные возможности подать друг другу руки, когда обоим им хотелось бы выплакаться на груди друг у друга. Тюрьма ведь устраивается для того, чтобы оберегать общество от вредных людей, а не для того, чтобы ожесточать человека, еще не потерявшего способности любить, жалеть о прошедшем и желать вести иную жизнь в будущем. Зачем же отнимать у лишенного свободы человека последнее утешение: видеть лица, сочувствующие его несчастию, и оживать с ними от гнетущего однообразия тюрьмы? Это не может входить, да и не входит в соображения законодательства. Это просто старина и нелепость, на которую я считаю долгом обратить внимание просвещенных благотворителей и благотворительниц тюремного комитета. Их влияние в этом деле может быть далеко не бесполезным, а в том, что они захотят употребить это влияние, я пока сомневаться не смею» [3, с.481-482].

К «вещам отжившим» [3, с.481] Лесков относит также деревянную посуду в тюрьме «при части», замечая, что «цинга и сифилис могут легко сообщаться при содействии легко всасывающих в себя деревянных (некрашеных) ложек и таких же чаш» [3, с.470].

В.Ю. Троицкий отмечает, что «молитвословие» [4, с.37] являлось для Н.Лескова не только важной стороной «созерцания православного человека» [там же], но и одним из способов показать «таинственную основу внутреннего мира русского человека» [там же]; с интересом наблюдает Лесков за заключёнными во время обедни в тюремной церкви. В русской литературе, начиная с древнерусских литературных памятников часто показывалась сила молитвы, ее помощь в поддержании духа, в избавлении от бед, в душевном умиротворении и успокоении. Может быть, оттого, что арестанты молились, а, может, оттого, что будущий писатель уже тогда старался разглядеть в грешнике праведника, но лица заключённых, стоящих в церкви у обедни, публицист увидел «совершенно симпатичными», да и сами они, среди которых Лесков указывает и на убийц, не показались ему злодеями, окончательно потерянными для общества:

«Глядя на этих людей, из которых один плакал, я не чувствовал себя в обществе злодеев con amore. Мне они казались людьми, не умевшими управлять своими страстями, людьми, сбитыми с прямого пути и дошедшими до нравственного бессилия, но отнюдь не кровожадными зверями…» [3, с.484].

Гуманное отношение к заключенным публицист считает одним из основных условий их «исправления», пишет о необходимости уважения к личности независимо от её социального положения. Неоспоримая заслуга некоторых служащих тюрьмы, по его мнению, заключается в том, что к арестантам они относятся как к несчастным, проявляя и такт, и внимательность. Автор выражает желание, чтобы среди сотрудников тюрьмы было больше людей, способных понять несчастных и посочувствовать им, как могли это сделать его спутник г. Пётр Семёнович Л., которому публицист даёт эпитет «обязательный» [3, с.503], надзирательницы, многие женщины «не без сердца» [3, с.494], и смотритель тюрьмы г. Повало-Швейковский, нередко обвиняемый коллегами «в слабости» [2, с.511], являющейся, по мнению Лескова, «человечностью» [там же]. Автор уверен в том, что условия взаимного уважения, основанного, с одной стороны, на доверии и с другой-на благодарности, имеют равную силу и в обществе преступников, как и во всяком другом. Публицист постоянно подчёркивает доброту, открытость, честность в общении Петра Семёновича с арестантами: все его о чём-то просили, каждому он находил слово участия, и по-видимому, не раз многим помог на деле, потому что имел среди заключённых репутацию честного человека. Один из бывших заключённых, - «молодой, безбородый человек, остриженный в скобку и одетый в прекрасную шубу с дорогим бобровым воротником» [2, с.508], принёсший в этот день в тюрьму подаяние, говорит, обращаясь к спутнику Лескова: «Сам страдал, Петр Семенович, помню всякую ласку, и вашу ласку помню» [2, с.509]. Публицист рассказывает об участии в судьбе заключенных, сострадании к их положению и множества обычных людей, которые в страстную субботу принесли большое количество куличей, пасхи, яиц. Одна из женщин, пожилая мещанка, ковылявшая за солдатом, произносит народную мудрость: «Ни от сумы, ни от тюрьмы не отрекайся. Тюрьма, батюшка, еще не винит» [3, с.486].

Публицист «Северной пчелы» положительно относится к труду заключённых, считая его непременным условием перевоспитания людей, да и сами заключенные, по словам автора, работу просят: «Уходя, Л. обещал арестантам достать работы, то же обещал он и женщинам, когда мы у них были: те и другие благодарили его целым хором. Видно, что работа, которую доставляют им директоры, очень их радует» [3, с.501]. Н. Лесков стал очевидцем того, какое благотворное влияние может оказать на арестантов правильная организация труда. Контрастно светлыми по сравнению с увиденным в арестантских являются впечатления от сапожной мастерской и кухни: «Здесь приятный рабочий беспорядок и мягкие, добрые лица. Комната большая, но Л. говорит, что она тесна и что готова уже еще другая мастерская. За работою мы застали только одних сапожников; их было человек 10–12. Есть очень молодые ребятки, есть и пожилые люди. Л. велел показать мне работу. Пожилой арестант с черными бакенбардами подал пару отделанных, но еще не вычищенных сапог, на деревянных гвоздях, с двойною подошвою. Товар довольно плотный и даже грубоватый, но работа прекрасная» [3, с.501]; «В общей арестантской кухне очень чисто, посуда блестит лучше, чем в кухне английского клуба. Повара (арестанты же) в чистом белье и фуражках. Лица у всех рабочих арестантов, а особенно у пекарей, квасника и поваров, такие хорошие и симпатичные, что ни один физиономист, я думаю, не решился бы назвать этих людей преступниками» [3, с.502].

Лесков отмечает еще один весомый момент в оздоровительных мерах тюрьмы. Он констатирует, что существенную помощь заключенным может оказывать литература религиозно-нравственного содержания, наиболее отвечающая целям заведения, а цели эти автор видит и в душевном успокоении, и в исправлении нравственности преступников, и в их возвращении в нормальную человеческую жизнь. К такой литературе автор относит повести и рассказы, в том числе выдержки из летописей, жития святых и биографии известных исторических личностей, которые помогут заключённым яснее увидеть, как человек должен поступать, каких положительных результатов может достичь, чего должен остерегаться. Публицист подчёркивает, что к тому же именно такие книги и любит народ. Книги же, составляющие тюремную библиотеку, хотя в основном и духовного содержания, но по-настоящему полезными не являются, так как в преобладающем количестве присутствуют молитвословы и святцы. «Нужно непременно давать те книги, которые нравятся и из которых народ вычитывает примеры нравственной жизни. Такое чтение всего приличнее для заключенных, и потому нужно стараться доставлять книги, способные очищать и умиротворять встревоженный дух, а не занимать человека только процессом чтения» [3, с.506],- заключает автор.

На протяжении всего повествования Лесков старается быть фактографически точным, неоднократно приводя документы, поясняющие читателю условия жизни заключённых, например, сведения о количестве арестантов в одной из тюрем, распорядок дня арестантов уголовной тюрьмы; обширная таблица в заключительной части очерков содержит информацию о продуктах, отпущенных 835 арестантам, находящимся в страстную субботу в тюрьме. С целью познакомить читателей с действиями властей, отвечающих за содержание тюрем, публицист приводит подлинник довольно объёмной выписки из «журнала экстренного заседания комитета общества попечительного о тюрьмах, состоявшегося 5-го января 1862 года»[2, с.512], в которой отражена деятельность комитета за несколько предыдущих месяцев и содержится план действий на последующее время; следует сказать, что всё направлено на улучшение как содержания заключённых и их «нравственного улучшения» [2, с.514.], так и тюремного хозяйства. Лесков отмечает, что хотя такие же выписки переданы всем директорам (около 40), «но деятельное участие в судьбе арестантов принимают только 14 человек» [2, с.515], имена которых он перечисляет, «чтобы сторонние люди, желающие принять какое-либо участие в арестантах или желающие доставить заключенным пособия или работы, могли, не затрудняясь, обратиться к прямым и бескорыстным слугам заключенных» [2, с.516]. Своей работой Н.Лесков старался привлечь внимание общественности к проблеме заключённых, помочь разрешить злободневные проблемы, связанные с их положением, его очерки «Страстная суббота в тюрьме» и «За воротами тюрьмы» явились значительным вкладом в дело «народного блага», способствовать которому писатель всегда считал важнейшей задачей литературы. Очерки, являющиеся блестящим образцом ранней публицистики Н.С. Лескова, позволяют ещё раз подтвердить вывод о том, что Лесков как сторонник гуманистической формы общественной жизни в социальном устройстве главным во взаимоотношениях человека и общества считал уважение к личности, придавал большое значение просвещению, но рассматривал его не только как приобретение и распространение знаний, но прежде всего как воспитание, формирование в человеке культуры духовности. Мы видим и то, как формировался особый литературный стиль писателя - Николай Лесков и в ранних публицистических произведениях предстаёт перед нами прежде всего талантливым художником, живо и ярко рисуя отдельные сцены и эпизоды, используя богатые возможности народного языка, даже через бытовые вопросы раскрывая важнейшие проблемы общественного устройства и национального своеобразия. Как уже упоминалось, многие наблюдения Лескова-журналиста дали ему богатый материал для художественных произведений, а публицистичность стала одной из основных черт его художественного творчества. Гениальный талант, живой интерес к человеку, к окружающей жизни, тонкое чутьё к слову, умение применять жизненный опыт помогли Н.С.Лескову сформироваться не только как великому писателю, но и как яркому публицисту, занять почётное место в русской литературе второй половины 19 века.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Бочкарёв В. Н. Дореформенный суд//Судебная реформа/ Под ред. Н.В.Давыдова и Н.Н.Полянского. Т.1.М., 1915
2. Лесков Н.С. За воротами тюрьмы // Собр. соч. в 30-ти томах.Т.1. М.: Терра, 1996. С.508-517.
3. Лесков Н.С. Страстная суббота в тюрьме// Собр. соч. в 30-ти томах.Т.1. М.: Терра, 1996. С.465-507.
4. Троицкий В.Ю. Россия Лескова: русская идея и русский характер (к вопросу о методологии исследования). // Н.С.Лесков в пространстве современной филологической мысли (К 175-летию со дня рождения). Под ред. И.П.Видуэцкой. М.: ИМЛИ РАН. 2010. С.31-42.
5. «Заметка о зданиях» // Современная медицина. 1860 №29. «О рабочем классе» // Современная медицина. 1860, №32.
6. «О петербургском пойле, пензенских тротуарах и орловских мостах, а также о разных бедных людях и некоторых попечителях Роберта Оуэна». // Северная пчела.1862, №90.
 



© 
Е.Ю. Калесник, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru