viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

 

 

 

 

 

ВАС ПРИВЕТСТВУЕТ

VIP Studio ИНФО

 

Публикация Ваших Материалов

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Phasellus rutrum, libero id imperdiet elementum, nunc quam gravida mi, vehicula euismod magna lacus ornare mauris. Proin euismod scelerisque risus. Vivamus imperdiet hendrerit ornare.

Верстка Полиграфии, WEB sites

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Phasellus rutrum, libero id imperdiet elementum, nunc quam gravida mi, vehicula euismod magna lacus ornare mauris. Proin euismod scelerisque risus. Vivamus imperdiet hendrerit ornare.

Книжная лавка

Lorem ipsum dolor sit amet, consectetur adipiscing elit. Phasellus rutrum, libero id imperdiet elementum, nunc quam gravida mi, vehicula euismod magna lacus ornare mauris. Proin euismod scelerisque risus. Vivamus imperdiet hendrerit ornare.

Е.Ю. Калесник,  (Аспирант, Московский государственный областной университет)

Серия «Гуманитарные науки» # ИЮЛЬ  2016

Николай Лесков
В статье анализируются очерки Н.С. Лескова «Страстная суббота в тюрьме», «За воротами тюрьмы», рассказывающие об условиях жизни заключённых в петербургской тюрьме, утверждается социальная направленность ранней публицистики писателя. Статья позволяет лучше понять проблемы, волновавшие Н.Лескова в начале его публицистического творчества, увидеть отличительные особенности стиля писателя, проявляющиеся уже в этот период.

Ключевые слова: Николай Лесков, публицистика, социальные проблемы, стиль.

 

С начала своей журналистской деятельности Николай Семёнович Лесков (1831 - 1895) придавал большое значение социальным проблемам, во многих его статьях отражены такие стороны жизни населения, о существовании которых в российском обществе того периода было известно немного. Социально-острой проблематике посвящены его ранние статьи «Заметка о зданиях», «О рабочем классе» в газете «Современная медицина» [5], «О петербургском пойле, пензенских тротуарах и орловских мостах, а также о разных бедных людях и некоторых попечителях Роберта Оуэна» [6] в газете «Северная пчела», где публицист говорит прежде всего о вопросах социальной гигиены. Так появляются его натуралистические зарисовки присутственных мест в Киеве, где не хватает уборных, одной из тюрем Пензенской губернии, где от душного и смрадного запаха можно задохнуться, картины о бедственном положении рабочих, живущих в сырых и холодных помещениях целыми семьями, о загрязнённости петербургской воды; смех сквозь слёзы вызывает описание пензенских тротуаров, ходя по которым, рискуешь лишиться здоровья. Вскоре Лесков пишет серию очерков о тюрьме в Петербурге, появившуюся на страницах «Северной пчелы» в 1862 году - «Страстная суббота в тюрьме», «За воротами тюрьмы». Как уже сказано, тема для публициста не была неизвестной, но в литературе она была нова и интересна для читателей. В этот период публика познакомилась с художественными произведениями, в которых писатели впервые обратились к теме заключенных, в основном каторжников. Так, в 1861 году увидела свет первая часть «Записок из Мертвого дома» Ф.М. Достоевского, в 1862 - «Записки 1861-1862гг.: Былое» М.И. Михайлова. Судьбы этих писателей непосредственно были связаны с пребыванием на каторге, в своих произведениях они отразили личные впечатления. Лесков тоже был хорошо осведомлён о вопросах судопроизводства, т.к. 1847–1849 гг. служил в Орловской палате уголовного суда, был помощником столоначальника по рекрутскому столу ревизского отделения Киевской казенной палаты, где по долгу службы ему приходилось присутствовать и при осмотрах, и при обысках, посещать тюрьмы; жизненный опыт, полученный будущим писателем до прихода в журналистику, в дальнейшем помогал в создании публицистических и художественных произведений. В условиях, когда общество требовало немедленного изменения существующей судебной системы, недостатки которой заключались прежде всего в множественности и сословности судов, а также в отсутствии устности и гласности, формализме судебного производства, жестокой карательной системе, волоките, низком уровень образованности личного состава суда и т.д. [см.:1]; когда на страницах отечественной прессы активно обсуждались вопросы предстоящей судебной реформы, а правительство всячески приглашало общество к участию в её обсуждении, публикуя «Основные положения»* в печати, очерки Н.С. Лескова «Страстная суббота в тюрьме» и «За воротами тюрьмы» были особенно интересны публике.

* «Основные положения преобразования судебной части в России».

 

Публицист рассказывает читателю о своей поездке в две петербургские тюрьмы, которую ему помог осуществить один из директоров тюремного комитета Петр Семёнович Л. Говоря во вступлении о том, что у него имеется опыт знакомства с тюремными порядками в российских тюрьмах, а также в тюрьмах Англии и Франции, Лесков вспоминает о «сжимающем и гнетущем» [3, с.465] впечатлении от увиденного там прежде. Цель поездки для себя автор видит в том, чтобы «снова заставить свою душу поболеть и показниться» [3, с.465] и «просто <…> записать: как в страстную субботу 1862 года русские люди, сидящие в петербургских тюрьмах, ожидали светлого праздника» [3, с.466].

Очерки поделены на 4 части: в первой рассказывается об увиденном в так называемой «арестантской при части» или «тюремном здании при доме 3-й адмиралтейской части»*; во второй - даются зарисовки из женского отделения петербургской уголовной тюрьмы возле Театральной площади, в 3-ей - впечатления о мужском отделении этой же петербургской уголовной тюрьмы.

* Это схоже с современным изолятором временного заключения.

 

Первые три части наиболее близки к жанру физиологического очерка. Композиция каждой из них представляет собой калейдоскоп: картины жизни арестантов следуют одна за другой. Заключительная часть – наиболее «документальная» - носит название «За воротами тюрьмы», в ней автор говорит о практических мерах улучшения положения заключенных. Публицист ведёт повествование от своего имени, является центральной организующей фигурой очерков; ставя себе задачу «просто записать» увиденное, в основном говорит нейтрально, хотя в тексте есть очень эмоциональное отступление, когда Лесков вспоминает Т.Шевченко, смерть которого тяжело переживал. Примечательно, что в этих очерках отсутствует яркая обличительная интонация, автор-повествователь в тексте – это человек, достаточно лояльный к власти, видящий среди неё людей, радеющих за улучшение жизни общества.

Внешнее описание уголовной тюрьмы публицист дает в нескольких штрихах. Лесков отмечает, что здание петербургской тюрьмы внешне не похоже на обыкновенные остроги, почти всегда имеющие башни и стрельницы, ведь по бумагам они называются тюремными замками. «Вид петербургской тюрьмы совсем не таков, - говорит автор. - Здание не претендует на фигуру «замка»: это тюрьма с первого взгляда. Велико, серо, мрачно и печально» [3, с.479]. В самом описании тюрьмы преобладающим является мотив тоски, который усиливается не только введением цветовой гаммы «серо», «мрачно», но и описанием живущих на крыше птиц, пусть даже и галок: «У них есть крылья, которых нет у человека <…>» [там же].

Главными героями повествования являются арестанты, люди с разными судьбами: осужденные за бродяжничество, мошенники, воры, публичные женщины и сумасшедшие, грабители и пьяницы, а также люди, виноватые в «припадочности» или в «куричьей слепоте» [3, с.469]. Все по-разному попали сюда, у многих «одно за другое позацеплялось» [3, с.507]. Их образы Лесков часто рисует с художественной выразительностью и точностью. Одним из основных средств создания образа является лаконичный портрет арестантов, причём почти во всех портретах публицист уделяет внимание глазам как наиболее выразительной черте лица; также отмечает костюм, мимику, жесты: «Арестант этот был молодой человек, брюнет, с довольно выразительною физиономиею; волосы на голове у него были в беспорядке, и небольшие карие глазки искрились бессильным гневом и досадой. На нем был надет казенный суконный халат с высоким воротником, и он постоянно одною рукою запахивал этот воротник около своей шеи» [3, с.466]; «Немец стоял покойно и глядел беспечно. Ему было лет за 45, глаза голубые и лицо довольно симпатичное. Он стоял посреди комнаты и, заметив, что на него смотрят, шаркнул ногою, как воспитанник благородного пансиона, и опять сказал: «Кашель»» [3, с.468] и т.д.

Портретные характеристики арестантов благородного отделения, за исключением одного, отсутствуют, потому что там Лесков не увидел запоминающихся лиц - «все точно с Невского проспекта» [3, с.498]. Следует отметить, что портреты, как арестантов, так и служащих тюрьмы, публицист создаёт в реалистической манере, не применяя стилистические приёмы сатирического портрета, исключением является только описание двух полицейских солдат в комнате дежурного, первый из которых «стоял, прислонясь к стене, и, заложив руку за спину, тёрся об стену плечами; другой сидел на стуле, поджав рукою щеку, как будто собирался тотчас петь: Царя белого гусары /Петра Первого» [3, с.477].

Часто описание обстановки, в которой арестанты существуют, дополняет портретные характеристики персонажей. При этом публицист очень внимателен к деталям. Вот, к примеру, такое описание: «Это отставной кавалерийский ротмистр***, судимый за разные подлоги. Лицо очень красивое, но неприятное. Говорит скоро и, видно, знает, что хочет сказать. В комнате накурено благовонной бумажкой, темные шерстяные занавеси на окне. Кровать опрятная, стол покрыт суконной салфеткой, на нем зеркальце, книги и несколько туалетных вещиц» [3, с.475].

Камера мужика, сидящего ««по оговору воровства»» [3, с.473], напоминает «печальную, голую конуру» [3, с.475]. Это соответствует и изображению самого обитателя: «Лицо немытое, чернее грязной онучи, на койке скомкана свитенка, и больше ничего нет. Вонь душит так, что нельзя говорить. Во всей фигуре арестанта заметна совершенная опущенность» [с.473]. Убранство одной из женских комнат «состояло из двух коек и столика, но койки эти содержались далеко с большей опрятностью, чем койки арестантов-мужчин, у которых чехлы на кроватях были невероятно грязны» [3, с.467]; в комнате, где содержались публичные женщины, был «какой-то совершенно особый воздух, удушающий и в то же время подымающий рвоту. <…>» [3, с.471].

Встречи Лескова с арестантами и служащими тюрьмы чаще всего напоминают драматизированные сцены благодаря диалогам, которые автор активно включает в ткань повествования. Они выполняют здесь несколько функций: характеризуют персонажей, информируют читателя о мотивах их поведения и помогают развитию действия. Диалоги сменяет несобственно-прямая речь: «Еще какой-то чиновник с избитыми и искусанными руками просил, чтобы его выпустили, так как он никого не бил, а его били. Он взят за драку. Квартальный сказал, что и его тоже куда-то отправят» [3, с.470]. Особое внимания уделяет публицист речевой характеристике персонажей. В речи арестантов простонародного отделения особенно часто встречаются просторечные слова и выражения: «Батюшка! Нельзя ли меня как ослобонить?», [3, с.469] «Припадок со мной анамедни случился…» [там же], «Нонче Плащаница святая…» [там же]; народные причитания: «Ваше высокоблагородие, помилуйте! Заступитесь! Который год Бог знает за что содержусь. Смерть моя! Хоть бы какое решение было»[3, с.486]; «Как, ваше высокоблагородие, не плакать! Жена, маленькие ребятки, праздник такой… что они, горькие, делают теперь? Господи ты, Боже мой!» [3, с.471]. Использование живой разговорной простонародной речи как литературный прием присутствует и при рассказе о служащих в тюрьме солдатах:

«— Отвел? — спросил солдат, у которого очень чесались плечи, и опять зевнул.
— Отвел. Как, братец ты мой, обрадовались! Жена эт-та, ребятенки, прыгают, визжат, как будто поганок обожрались; а мать старая-старищая так и дрожит.
— И мать жива? — спросил солдат и опять задвигал плечами об стену.
— Жива, только очень старая такая, что мышей не топчет»
[3, с.477].

Главное, что объединяет речь арестантов – особая трагическая интонация ожидания; в их репликах постоянно подчеркивается и безысходность, и смирение перед сложными жизненными обстоятельствами, и одновременно какая-то чудесная вера в хорошее в канун Светлого праздника: «Пожалуйста, полковник. Сами знаете, какой праздник» [3, с.467]; «Пожалуйста, полковник, похлопочите» [там же]; «Лишь бы вели скорее следствие. Я об этом только и прошу» [3, с.475]; «Да все ничего нет. Свидетелей нет; все тянут» [там же]; «Не можете ли <…> пособить, чтобы скорее решили дело?» [3, с.507], - вот те практически повторяющиеся слова, которые произносят заключённые. Публицист несколько раз особо обращает внимание на вялое ведение следственных дел, на «пренебрежение временем» [3, с.473], «этим сокровищем» [там же], из-за чего многие из арестантов испытывают дополнительные мучения, не зная, к какой участи им готовиться. Изображая заключённых, Лесков неоднократно подчеркивает, что ожидание, а тем более в страхе, делает человека бессильным, часто безразличным ко всему. Неспешность ведения дела и влияние этой неспешности на человека мы видим и в дворянском отделении уголовной тюрьмы, где условия содержания несравненно лучше, чем в простонародных арестантских, - есть «занавески, покрытые столы, ковры у кроватей, даже женские портреты» [3, с.498], заключённым разрешается без конвоя ходить по своему коридору:

«— Петр Семенович, — сказал какой-то молодой человек лет 20, — пожалуйста, похлопочите, чтоб меня не тянули.
— Похлопочу, непременно похлопочу.
— А то уж пятую неделю содержусь.
— Ах, неопытность! — сказал улыбнувшись Л.
— Пятая неделя! А вот сосед-то, посмотрите.
— Два года, — отозвался другой молодой человек с очень уставшим видом и махнул рукой»
[там же].

Лесков привлекает внимание к тому, что иногда под стражей в тюрьме содержатся и душевнобольные люди, нарушившие общественный порядок. Запоминается эпизод с одной из арестанток, которую называют «дурочка». Поведение девушки автор, действительно, описывает как безумное. «Скажите, пожалуйста: зачем ее здесь держат? Ведь ясно, что она слабоумная или сумасшедшая» [3, с.489], — спросил он и услышал в ответ, что её «посылали на освидетельствование, так ученые порешили, что она здорова» [там же].

Печать суровости очень часто ощущается в описании тюремного быта тюрьмы «при части»: «Обыкновенная декорация: широкие нары, сыроватые стены и узенькие окна с железными решетками вверху» [3, с.468]; «одеяла из какого-то неведомого материала напоминали постели горничных девушек старых помещичьих домов В-ской губернии, для которых где-то покупались одеяла из так называемых «поплевок». Шерсть не шерсть, и не бумага, а так, черт знает что; узелки какие-то снизаны: и редко, и тяжело, и как-то маслянисты на ощупь» [3, с.467] и т.д. Многие простонародные арестантские камеры в уголовной тюрьме также производят тягостное впечатление: «довольно просторные с довольно скверным воздухом» [3, с.496]. «Вместо кроватей какие-то скамьи, прикрепленные петлями у изголовья к стене, так что каждую скамью можно взять за ножки и поставить стоймя к стене», и хотя это сделано для удобства, всё равно «кровати смотрят очень неприятно» [3, с.497] и т.д.

Публицист показывает отрицательное влияние тюремного заключения на многих, особенно впервые попавших в тюрьму, среди которых бывают не всегда окончательно погибшие в нравственном отношении люди. Тюремное окружение, подчинение правилам тюремной жизни и вынужденное бездействие нередко губят личность. Так, например, публицист говорит об одном из арестантов: «Он человек заметно умный и не без дарований, но заметно также, что интересы его в тюрьме частию слишком сосредоточились на себе, частию измельчали: он говорит о мелочных тюремных интригах, о Караханове, о других <…>» [3, с.500].

Хотя Лесков здесь не углубляется в правовую сторону дела и не дает развёрнутую оценку существующим исправительным мерам российского законодательства - применению телесных наказаний, заковыванию в кандалы, помещению в карцер – но само описание этих мер или упоминание некоторых из них производит гнетущее, особо тягостное впечатление. Так, публицист мимоходом сообщает о карцере, что его «здесь, кажется, все очень боятся» [3, с.489], «невольно» останавливается «перед <…> несчастным» [3, с.497], закованным в кандалы, которые чуть ослабят в первый день Пасхи. Одним из самых тяжёлых видов наказания, публицист, по-видимому, считает наказание плетью. Во время обедни в церкви Лескову удалось увидеть людей, приговорённых судом к наказанию плетьми: «В углу направо стоят два человека, приговоренные к наказанию плетьми через палача, одному назначено 65 ударов, другому что-то меньше. <…> Тот, которому назначено 65 ударов, рослый и плотный малый, хранит на лице спокойствие, непонятное в человеке, которого, как только пройдут праздники, рано утром повезут на Конную площадь и будут бить по обнаженной спине треххвостной плетью, так что деревянная доска, к которой его привяжут ремнями, будет коробиться от судорожных движений его мускулов» [3, с.484]. Видно, что Лесков глубоко сочувствует тем, кому за провинности судом назначены телесные наказания, это его беспокоит. Так, уже спустя некоторое время, по дороге в контору, автор задаёт своему сопровождающему вопрос, как у них в тюрьме обстоит дело с наказаниями, и, услышав, что «кроме карцера нет никаких наказаний» [3, с.503], он ещё раз уточняет: «Не секут?» [там же] «Нет! Может быть, в год один случай, и то после всех мер исправления и за серьезные провинности» [там же], - отвечает ему спутник. Лесков эмоционально выражает надежду на искоренение этой бесчеловечной меры: «Забыл спросить, за какие; но и это слава Богу! А то Господи Боже мой! что бывало - то; что и теперь еще, вероятно, бывает в губернских и уездных острогах!» [3, с.504]. А это публицист знал, о чём можно судить по его личным наблюдениям; свои воспоминания автор представляет в виде сценки из прошлого. Из её содержания ясно видно, что телесные наказания возмущают Лескова не только потому, что приносят человеку физические муки и унижают достоинство, а из-за распространённой практики их применения, когда наказание назначается за любую провинность, усмотренную тюремным начальством, и зачастую зависит не от вины преступника, а от того, кто именно распоряжается наказать его. Эта мера исправления настолько распространена в острогах, что в арестантах не вызывает уже ни страха, ни отвращения.

«Возился я раз в г. Г—ах со сдачей провианта для располагавшейся там команды. <…> Все люди знакомые. Стали мы у окна и покуриваем, а со двора несутся чуки-чук, ай-ай-ай, чуки-чук и опять ай-ай-ай. Что такое? Решения при полиции исполняют. <…>Я спросил арестанта, откуда он? Оказалось, что соседний мужик, отлучался без паспорта, попался, покормил года два острожных животных и теперь дождался себе решения, «отзвонили» его и выпустят «ко дворам». Я дал соседу четвертак на дорогу.

— Вот благодарим! — сказал арестант. — По копейке за розгу как раз, — прибавил он и опять рассмеялся.
— А тебе 25 дали?
— По суду двадцать пять.
— А разве еще и без суда секли?
— Вона!
— За что?
— За что почтешь; не ходи по лавке, не смотри в окно. Вот за что!
— Где ж тебя секли?
— Да в остроге.
— Разве там секут вас?
— Да кажинная божья неделя не проходит, чтоб кого не драли, да не по-судебному, — прибавил он, — а по сту, да по двести закатывают, ажно шкура у тебя только потрескивает, язык высунешь.
— Кто ж велит сечь?
— Да острожное начальство — городничий.
— Ну а за что?
— За то ж, за что говорил.
Арестант утерся рукавом и снова рассмеялся.
— Нет, ты правду скажи.
— Да как, что сказать-то? За все бывает…
— Ну, например?
— Ну вот таперь примераче последний раз меня ух как вычесали! за то что ношник у нас погас, а погасил его риштрантик тож ненарочно, да и говорит мне: вскричи, говорит, часового, а то скажут, нарочно сгасили плошку. Я подошел к двери и кричу, а на ту пору городничий. Чего, говорит, орешь? Я ему докладаю: так и так мол. А он как рявкнет: мошенники, говорит, вы нарочно огонь тушите, мошенничеством заниматься хотите, да и повел меня.
— Ну?
— Ну и только, и задал баню.
— Тебе одному?
— Всем, почитай. Охочь он больно пороть-то, — добавил арестант.
— Так тебе судебное наказание уж не в страх?
— Да это что ж за страх, двадцать пять розог; поблекочешь для прилики, да и все тут.
<…> Как же не обрадоваться тому, что из 800 человек в целый год уж только одного секут?»
[3, с.504-506] - заключает автор.

Несмотря на многочисленные положительные изменения: красивую церковь (причем помимо православного есть также мусульманский и лютеранский храмы), общую комнату в женском отделении, которая «более напоминает больницу или пансионский дортуар, чем тюрьму» [3, с.490], обустроенные садики во дворе, где прежде «сваливали мусор» [3, с.496], столовую в уголовной тюрьме, которая «без всякой натяжки и преувеличения, ни дать ни взять трапезная Киево-Печерской лавры, даже для довершения сходства в конце столов в простенке помещается большая икона с горящей лампадой и налой, на котором лежит церковная книга» [3, с.498], готовящуюся открыться столярную мастерскую в старом помещении амбара и т. п., всё же есть в тюрьме место, которое производит не менее гнетущее впечатление, чем некоторые камеры арестантов, и о необходимости изменить которое говорит автор. Это комната для свиданий заключённых с их близкими (parloire). Публицист называет её «печальной комнатой» [3, с.481], помещением, «посягающим на нравственное и эстетическое чувство человека» [там же]. В это помещение «входят посетители; в коридорчике, образуемом двумя решетками, помещается тюремный досмотрщик, а за заднюю решетку впускают арестанта. Свет так слабо проникает за эту вторую решетку, что я сомневаюсь в возможности рассмотреть лицо арестанта» [3, с.480-481], - рассказывает автор и предлагает, «чтобы две решетки, разделяющие эту казарму, были вынуты и проданы на грохота, а на вырученные за них деньги казарма была бы выбелена и снабжена стульями с возвышенным местом для тюремщика» [3, с.481], который мог бы спокойно наблюдать за происходящим, но не стеснять говорящих своим присутствием. Приводя в пример заграничные тюрьмы, которые таким образом изменили комнату для свиданий арестантов с посетителями, Лесков замечает, что «уважение к людям должно бы найти место и у нас, особенно теперь, когда мы знаем о близости преобразования нашего судопроизводства <…> Такая переделка комнаты для свидания в столичной тюрьме была бы очень полезна, и казарма перестала бы тискать в душу то отвратительное впечатление, которое теперь естественно должны выносить из нее арестант и посетитель, лишенные возможности подать друг другу руки, когда обоим им хотелось бы выплакаться на груди друг у друга. Тюрьма ведь устраивается для того, чтобы оберегать общество от вредных людей, а не для того, чтобы ожесточать человека, еще не потерявшего способности любить, жалеть о прошедшем и желать вести иную жизнь в будущем. Зачем же отнимать у лишенного свободы человека последнее утешение: видеть лица, сочувствующие его несчастию, и оживать с ними от гнетущего однообразия тюрьмы? Это не может входить, да и не входит в соображения законодательства. Это просто старина и нелепость, на которую я считаю долгом обратить внимание просвещенных благотворителей и благотворительниц тюремного комитета. Их влияние в этом деле может быть далеко не бесполезным, а в том, что они захотят употребить это влияние, я пока сомневаться не смею» [3, с.481-482].

К «вещам отжившим» [3, с.481] Лесков относит также деревянную посуду в тюрьме «при части», замечая, что «цинга и сифилис могут легко сообщаться при содействии легко всасывающих в себя деревянных (некрашеных) ложек и таких же чаш» [3, с.470].

В.Ю. Троицкий отмечает, что «молитвословие» [4, с.37] являлось для Н.Лескова не только важной стороной «созерцания православного человека» [там же], но и одним из способов показать «таинственную основу внутреннего мира русского человека» [там же]; с интересом наблюдает Лесков за заключёнными во время обедни в тюремной церкви. В русской литературе, начиная с древнерусских литературных памятников часто показывалась сила молитвы, ее помощь в поддержании духа, в избавлении от бед, в душевном умиротворении и успокоении. Может быть, оттого, что арестанты молились, а, может, оттого, что будущий писатель уже тогда старался разглядеть в грешнике праведника, но лица заключённых, стоящих в церкви у обедни, публицист увидел «совершенно симпатичными», да и сами они, среди которых Лесков указывает и на убийц, не показались ему злодеями, окончательно потерянными для общества:

«Глядя на этих людей, из которых один плакал, я не чувствовал себя в обществе злодеев con amore. Мне они казались людьми, не умевшими управлять своими страстями, людьми, сбитыми с прямого пути и дошедшими до нравственного бессилия, но отнюдь не кровожадными зверями…» [3, с.484].

Гуманное отношение к заключенным публицист считает одним из основных условий их «исправления», пишет о необходимости уважения к личности независимо от её социального положения. Неоспоримая заслуга некоторых служащих тюрьмы, по его мнению, заключается в том, что к арестантам они относятся как к несчастным, проявляя и такт, и внимательность. Автор выражает желание, чтобы среди сотрудников тюрьмы было больше людей, способных понять несчастных и посочувствовать им, как могли это сделать его спутник г. Пётр Семёнович Л., которому публицист даёт эпитет «обязательный» [3, с.503], надзирательницы, многие женщины «не без сердца» [3, с.494], и смотритель тюрьмы г. Повало-Швейковский, нередко обвиняемый коллегами «в слабости» [2, с.511], являющейся, по мнению Лескова, «человечностью» [там же]. Автор уверен в том, что условия взаимного уважения, основанного, с одной стороны, на доверии и с другой-на благодарности, имеют равную силу и в обществе преступников, как и во всяком другом. Публицист постоянно подчёркивает доброту, открытость, честность в общении Петра Семёновича с арестантами: все его о чём-то просили, каждому он находил слово участия, и по-видимому, не раз многим помог на деле, потому что имел среди заключённых репутацию честного человека. Один из бывших заключённых, - «молодой, безбородый человек, остриженный в скобку и одетый в прекрасную шубу с дорогим бобровым воротником» [2, с.508], принёсший в этот день в тюрьму подаяние, говорит, обращаясь к спутнику Лескова: «Сам страдал, Петр Семенович, помню всякую ласку, и вашу ласку помню» [2, с.509]. Публицист рассказывает об участии в судьбе заключенных, сострадании к их положению и множества обычных людей, которые в страстную субботу принесли большое количество куличей, пасхи, яиц. Одна из женщин, пожилая мещанка, ковылявшая за солдатом, произносит народную мудрость: «Ни от сумы, ни от тюрьмы не отрекайся. Тюрьма, батюшка, еще не винит» [3, с.486].

Публицист «Северной пчелы» положительно относится к труду заключённых, считая его непременным условием перевоспитания людей, да и сами заключенные, по словам автора, работу просят: «Уходя, Л. обещал арестантам достать работы, то же обещал он и женщинам, когда мы у них были: те и другие благодарили его целым хором. Видно, что работа, которую доставляют им директоры, очень их радует» [3, с.501]. Н. Лесков стал очевидцем того, какое благотворное влияние может оказать на арестантов правильная организация труда. Контрастно светлыми по сравнению с увиденным в арестантских являются впечатления от сапожной мастерской и кухни: «Здесь приятный рабочий беспорядок и мягкие, добрые лица. Комната большая, но Л. говорит, что она тесна и что готова уже еще другая мастерская. За работою мы застали только одних сапожников; их было человек 10–12. Есть очень молодые ребятки, есть и пожилые люди. Л. велел показать мне работу. Пожилой арестант с черными бакенбардами подал пару отделанных, но еще не вычищенных сапог, на деревянных гвоздях, с двойною подошвою. Товар довольно плотный и даже грубоватый, но работа прекрасная» [3, с.501]; «В общей арестантской кухне очень чисто, посуда блестит лучше, чем в кухне английского клуба. Повара (арестанты же) в чистом белье и фуражках. Лица у всех рабочих арестантов, а особенно у пекарей, квасника и поваров, такие хорошие и симпатичные, что ни один физиономист, я думаю, не решился бы назвать этих людей преступниками» [3, с.502].

Лесков отмечает еще один весомый момент в оздоровительных мерах тюрьмы. Он констатирует, что существенную помощь заключенным может оказывать литература религиозно-нравственного содержания, наиболее отвечающая целям заведения, а цели эти автор видит и в душевном успокоении, и в исправлении нравственности преступников, и в их возвращении в нормальную человеческую жизнь. К такой литературе автор относит повести и рассказы, в том числе выдержки из летописей, жития святых и биографии известных исторических личностей, которые помогут заключённым яснее увидеть, как человек должен поступать, каких положительных результатов может достичь, чего должен остерегаться. Публицист подчёркивает, что к тому же именно такие книги и любит народ. Книги же, составляющие тюремную библиотеку, хотя в основном и духовного содержания, но по-настоящему полезными не являются, так как в преобладающем количестве присутствуют молитвословы и святцы. «Нужно непременно давать те книги, которые нравятся и из которых народ вычитывает примеры нравственной жизни. Такое чтение всего приличнее для заключенных, и потому нужно стараться доставлять книги, способные очищать и умиротворять встревоженный дух, а не занимать человека только процессом чтения» [3, с.506],- заключает автор.

На протяжении всего повествования Лесков старается быть фактографически точным, неоднократно приводя документы, поясняющие читателю условия жизни заключённых, например, сведения о количестве арестантов в одной из тюрем, распорядок дня арестантов уголовной тюрьмы; обширная таблица в заключительной части очерков содержит информацию о продуктах, отпущенных 835 арестантам, находящимся в страстную субботу в тюрьме. С целью познакомить читателей с действиями властей, отвечающих за содержание тюрем, публицист приводит подлинник довольно объёмной выписки из «журнала экстренного заседания комитета общества попечительного о тюрьмах, состоявшегося 5-го января 1862 года»[2, с.512], в которой отражена деятельность комитета за несколько предыдущих месяцев и содержится план действий на последующее время; следует сказать, что всё направлено на улучшение как содержания заключённых и их «нравственного улучшения» [2, с.514.], так и тюремного хозяйства. Лесков отмечает, что хотя такие же выписки переданы всем директорам (около 40), «но деятельное участие в судьбе арестантов принимают только 14 человек» [2, с.515], имена которых он перечисляет, «чтобы сторонние люди, желающие принять какое-либо участие в арестантах или желающие доставить заключенным пособия или работы, могли, не затрудняясь, обратиться к прямым и бескорыстным слугам заключенных» [2, с.516]. Своей работой Н.Лесков старался привлечь внимание общественности к проблеме заключённых, помочь разрешить злободневные проблемы, связанные с их положением, его очерки «Страстная суббота в тюрьме» и «За воротами тюрьмы» явились значительным вкладом в дело «народного блага», способствовать которому писатель всегда считал важнейшей задачей литературы. Очерки, являющиеся блестящим образцом ранней публицистики Н.С. Лескова, позволяют ещё раз подтвердить вывод о том, что Лесков как сторонник гуманистической формы общественной жизни в социальном устройстве главным во взаимоотношениях человека и общества считал уважение к личности, придавал большое значение просвещению, но рассматривал его не только как приобретение и распространение знаний, но прежде всего как воспитание, формирование в человеке культуры духовности. Мы видим и то, как формировался особый литературный стиль писателя - Николай Лесков и в ранних публицистических произведениях предстаёт перед нами прежде всего талантливым художником, живо и ярко рисуя отдельные сцены и эпизоды, используя богатые возможности народного языка, даже через бытовые вопросы раскрывая важнейшие проблемы общественного устройства и национального своеобразия. Как уже упоминалось, многие наблюдения Лескова-журналиста дали ему богатый материал для художественных произведений, а публицистичность стала одной из основных черт его художественного творчества. Гениальный талант, живой интерес к человеку, к окружающей жизни, тонкое чутьё к слову, умение применять жизненный опыт помогли Н.С.Лескову сформироваться не только как великому писателю, но и как яркому публицисту, занять почётное место в русской литературе второй половины 19 века.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Бочкарёв В. Н. Дореформенный суд//Судебная реформа/ Под ред. Н.В.Давыдова и Н.Н.Полянского. Т.1.М., 1915
2. Лесков Н.С. За воротами тюрьмы // Собр. соч. в 30-ти томах.Т.1. М.: Терра, 1996. С.508-517.
3. Лесков Н.С. Страстная суббота в тюрьме// Собр. соч. в 30-ти томах.Т.1. М.: Терра, 1996. С.465-507.
4. Троицкий В.Ю. Россия Лескова: русская идея и русский характер (к вопросу о методологии исследования). // Н.С.Лесков в пространстве современной филологической мысли (К 175-летию со дня рождения). Под ред. И.П.Видуэцкой. М.: ИМЛИ РАН. 2010. С.31-42.
5. «Заметка о зданиях» // Современная медицина. 1860 №29. «О рабочем классе» // Современная медицина. 1860, №32.
6. «О петербургском пойле, пензенских тротуарах и орловских мостах, а также о разных бедных людях и некоторых попечителях Роберта Оуэна». // Северная пчела.1862, №90.
 



© 
Е.Ю. Калесник, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru