viagra super force

+7(495) 123-XXXX  г. Москва

Н.В. Чупринова,  (Соискатель, Московский государственный областной университет)

Серия «Гуманитарные науки» # АВГУСТ  2016

З.А. Волконская
В статье рассматривается художественное своеобразие путевых записок княгини З.А. Волконской. В жанровом отношении тексты писательницы вобрали в себя традиции В.А. Жуковского. Для путевых записок З.А. Волконской характерны философские обобщения, романтическое мироощущение, религиозные мотивы, аллюзии, связанные с литературой, живописью. Одновременно с этим писательница привносит оригинальное начало в свои тексты, когда отказывается от характерного для травелога противопоставления «свой-чужой», а также разрабатывает женские темы и мотивы, например, тему материнства.

Ключевые слова: З.А. Волконская, путевые записки, травелог, путешествие, «Северные цветы».

 

Княгиня Зинаида Александровна Волконская (1789-1862) – одна из заметных женских фигур в русской литературе первой трети XIX века. Известная в аристократических кругах своими музыкальными талантами, княгиня проявила себя и как писательница и поэтесса. В известных альманахах появляются стихи, отрывки из поэм З.А. Волконской. И два года подряд в «Северных цветах» в книжках на 1830 и 1831 годы публикуются путевые записки княгини.

Как известно, в конце января 1829 г. З.А. Волконская выехала из Москвы в Петербург, чтобы оттуда отправиться в Италию.  Впечатления от последующего путешествия по Западной Европе и легли в основу путевых записок, которые появятся в «Северных цветах».

Прежде чем анализировать тексты З.А. Волконской и выявить их своеобразие, необходимо коснуться жанра путешествия, путевых записок и их места в литературе первой трети XIX века. Литературовед Н.В. Иванова отмечает: «Путевые записки – это жанр художественно-документальной литературы, что свидетельствует о синтетической природе жанра, в его основе лежит описание реального или мнимого перемещения в действительном или вымышленном пространстве путешествующего героя, очевидца, описывающего малоизвестные или неизвестные отечественные или иностранные реалии и явления, собственные мысли, чувства и впечатления, возникшие в процессе путешествия, а также повествование о событиях, происшедших в момент путешествия» [2, с. 25]. Характерная черта жанра заключается в том, что он всегда представляет индивидуальное переосмысление впечатлений путешественником.

Путевые записки З.А. Волконской невозможно рассматривать без учета контекста. Большой интерес к Западной Европе появился у русских путешественников еще в 1790-е гг., на некоторое время он был прерван войнами с Наполеоном, но впоследствии вновь возобновился. Путевые записки писали люди различных профессий и званий, и сам жанр был популярен среди читателей.

В русской литературе существовали относительно данного жанра две наиболее значимые тенденции, которые проявили себя в текстах двух значимых писателей эпохи. Это «Письма русского путешественника» Н.М. Карамзина, которые начали печататься в «Московском журнале» с 1791 г. и отражали интерпретацию жанра писателем-сентименталистом. С другой стороны, находилось «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790) А.Н. Радищева. Помимо этого, путевые записки – один из наиболее «гибких» жанров, на которых отразилось влияние литературных и культурных течений [Там же, с. 8].

Здесь также важно выделить «Письма к великой княгине Александре Федоровне в 1821 году» В.А. Жуковского. В них отразились впечатления писателя от заграничного путешествия в Западную Европу в 1821-1822 гг., это иная интерпретация жанра, связанная с романтическим мироощущением В.А. Жуковского. «<П>оэт-романтик увлечен охотой за единичными моментами самотрансцендентности, которые диалектически противопоставлены прозаическому существованию», –  отмечает               А. Шёнле [7, с. 106-107]. Как покажет дальнейший анализ, путевые записки З.А. Волконской наиболее приближены по своим содержательным и стилистическим особенностям к произведению В.А. Жуковского, хотя в чем-то схожи с карамзинскими «Записками».

Первое, что стоит отметить, путевые записки З.А. Волконской нарушали каноны жанра. Н.В. Иванова отмечает: «Основным жанровым типом путешествий в генетическом смысле слова является путешествие в чужие земли. Для литературного путешественника место отправления (его Родина) – это, прежде всего, то место, где складывается состав нравственного бытия путешествующего героя, тот или иной его литературный образ» [2, с. 10]. В этом смысле путешествие обычно предполагает, что точкой отсчета является пространство, родное герою, то есть «свое» пространство, конечный пункт – это «чужое» пространство. Душа путешественника становится словно бы перекрестком, на котором пересекаются разные культуры и мировоззрения. Путешественник изнутри своей культуры «смотрит» в чужую, появляется противопоставление и столкновение «своего»-«чужого». А. Шёнле в данном случае говорит об «инаковости», которая является основой жанра путешествия [7, с. 24]. Многие путешественники выступают в роли посредников и переводчиков, которые описывают определенные явления представителям «родной» им страны. Данное противопоставление «свой»-«чужой», характерное для жанра, оказывается нивелированным в «Путевых записках» З.А. Волконской. Так, автор не движется в направлении от своей Родины в «иное» пространство.

Как известно, З.А. Волконская детство провела в Италии, и эта страну также считала родной для себя. В своей жизни писательница совершила несколько путешествий из России в Европу и обратно. Например, в 1811-1817 гг. княгиня с семьей сопровождала императора Александра I во время заграничных походов. В 1817-1821 гг. жила в Петербурге, затем в 1822 г. совершила поездку в Италию. Наконец, с 1824 г. она жила в Москве, откуда и отправилась в Рим в 1829 г. и поселилась там. Для З.А. Волконской это был окончательный отъезд из России. Впоследствии она только два раза приедет в Россию на короткое время – в 1836 г. и в 1840 г., чтобы увидеться с сыном и мужем.

В каком-то смысле у княгини были две Родины – это Италия и Россия. «Она любила Россию, но ее инстинктивно тянуло в западную Европу, тянуло в ту сторону, где протекло ее детство, и душа ее в своем вечном волнении, как будто желала совместить “холодные снега России” с жарким солнцем и голубым небом Италии», – пишет М.А. Гаррис [1, с. 54]. «Италия, кажется, сделалась ее вторым отечеством, и, впрочем, — кто знает? Может быть, необходимость Италии есть общая неизбежная судьба всех имевших участь, ей подобную? Кто из первых впечатлений узнал лучший мир на земле, мир прекрасного; чья душа от первого пробуждения в жизнь была, так сказать, взлелеяна на цветах искусств и образованности, в теплой итальянской атмосфере изящного; может быть, для того уже нет жизни без Италии, и синее итальянское небо, и воздух итальянский, исполненный солнца и музыки, и итальянский язык, проникнутый всею прелестью неги и грации, и земля итальянская, усеянная великими воспоминаниями, покрытая, зачарованная созданьями гениального творчества, — может быть, все это становится уже не прихотью ума, но сердечною необходимостью, единственным неудушающим воздухом для души, избалованной роскошью искусств и просвещения», – так писал в своем знаменитом обзоре «О русских писательницах»  (1833)        И.В. Киреевский [3, с. 127].

Если в путешествиях герой, получивший множество впечатлений, с радостью возвращается в родные края, то для писательницы поездка в Италию становится подобным возвращением к родной земле, а не познанием чужой культуры. «Я в Италии! Повторяю с поэтом: “Италия, Италия, о ты, приявшая от жребия несчастный дар красоты с роковым венком бесконечных бедствий, которые, печальная, являешь на челе своем”!» –  пишет З.А. Волконская, находясь у подножья Альп [6, с. 12].

В путевых заметках писательницы нет позиции «извне», через которую она смотрела бы на Италию. При этом прослеживаются иногда редкие сравнения Италии и России: «Какое блаженство стремиться к Италии, удаляться от холодных ветров, от сухой, песчаной почвы, от ленивой природы Севера! Какое блаженство дышать весенним воздухом после долгой болезни, ведь и зима –  болезнь, страдание земли... Она так же все краски стирает и превращает в бледность, она так же иссушает все источники жизни, –  и даже слезы жаркие останавливаются и превращаются в капли ледяные» [Там же, с. 8]. Италия для З.А. Волконской – это, прежде всего, весна, возрождение к жизни от болезни, возвращение к теплу. Но в то же время путешественница помнит о своей Родине и, сравнивая Россию и Италию, напрямую обращается к своим читателям, призывает их к гордости за свое Отечество: «Путешествие – какой изобильный источник для мыслящего! Там называют горами, что далее пригорки; что здесь дремучий лес – там редкая роща; то, что там пропасть, здесь долина; что для того восток, для другого север; для меня отечество, для тебя чужбина; но могут ли быть края совсем чужие для истинного филантропа? Отечество! Священное имя, священный край, где над гробницами предков наших раздается наш родной язык. Отечество! Ты наш родитель, а братья и друзья – всюду, где жизнь пылает и сердце бьется» [Там же, с. 11]. В этом отрывке проявляется не просто космополитизм  З.А. Волконской, но ее романтическое сознание.  «Слияние с миром объектов ради того, чтобы быть самим собой – вот лучшая характеристика той разновидности самомоделирования, к которой автор прибегает во время своего путешествия. За парадоксом отказа от самого себя, который оборачивается самооткрытием, скрывается двойственность рассказчика, определяющая его понимание мира. Он путешествует в поисках тех моментов, когда может выйти за пределы своей личности и подняться к иному, более истинному и свободному самосознанию», – так А. Шёнле описывал восприятие путешествия по Западной Европе В.А. Жуковским [7, с. 105]. Для З.А. Волконской характерен схожий масштабный, трансцендентный взгляд на мир вокруг, что подтверждает и предложение, которым завершается приведенный выше отрывок из ее путевых записок: «Славянин! Гордись родиной, дари ее жизнью своею, но простирай руку всем, ибо великое родство соединяет на земле сердца, любящие бессмертную истину Создателя и красоту Его создания» [6, с. 11]. Здесь необходимо подчеркнуть еще одну особенность текста З.А. Волконской. Лейтмотивом через путевые записки проходят мистическое чувство и религиозные мотивы. Писательница видит перед собой, в первую очередь, не Россию или Италию, но божественные творения, как и В.А. Жуковский, который в своих заметках записал благоговейные впечатления от рафаэлевской Сикстинской Мадонны.

В упомянутом контексте (религиозные и мистические мотивы) важным предметом описания для З.А. Волконской становится природа. Автора мало интересуют этнографические подробности, обычаи, быт и другие моменты, которые обычно волнуют путешественников. Главные ее впечатления связаны  с пейзажами, которые она видит вокруг себя. Путевые записки наполнены природными описаниями.

Наблюдая за горами, лесами, деревьями, писательница восхищается замыслом Божиим, словно бы соприкасается с духом Творца. Взгляд З.А. Волконской от материального устремляется к духовному: «Как богата мысль Божия, распределившая климаты на земле! Какая пространная лаборатория, которой Бог есть душа, и попечитель, и художник! Здесь изобильная роса утоляет иссохшую землю; там хляби небесные растворяются и проливают вдруг ручьи теплой весенней воды на землю оледенелую, – когда почва песчаных пустынь, тщетно ожидающая дождя, кажется готова произнести проклятие на небо, – оно обливает ее свежим потоком, который дарует ей снова жизнь и терпение» [Там же, с. 9-10].

Многие описания в путевых записках плавно перетекают  в философские обобщения. Они становятся частью метафоры: «Как трудно ехать по каменистой неровной дороге! А тяжелее тому, который непрестанно смотрит на трудный путь свой, считает все камни, которые могут ранить его ногу. Взгляни он на синие горы вдали, на гордые скалы, на извивающуюся крутую дорогу, в которой он спустился, и тогда запыхавшаяся его грудь вздохнет от чувства и восторга: так поэт, смотря на прошедшие скорби души, на гонения, на клевету, на невозвратные утраты, находит в них краски поэзии и красоты, и в мучительном водовороте страдания пьет вдохновение и славу» [Там же, с. 10]. Подобного рода параллели часто звучат в тексте, и через них можно понять жизненную позиции З.А. Волконской. Авторское настроение оказывается определяющим для настроения путевых записок.

В контексте религиозные мотивов отмечается, что путевые записки пронизаны различными библейскими аллюзиями. Например, природа в Тироле вызывает у автора евангельские ассоциации: «Вершины гор, освещенные солнцем, полузакрытые облаками, напоминают о таинственных Синае и Фаворе, как будто и здесь скрывается для взора недостойного какое-нибудь чудо» [5, с. 223-224]. Там же в Тироле писательнице вспоминается библейское предание о Ное: «Длинные паутины, развешанные по кустам со всех сторон, обещают селянину продолжение ясных дней, – но как легко может прерваться его надежда, как тонка нить, на которой она отдыхает! Как и все надежды смертного, а простой житель полей так же верит сим вещим предсказаниям, как Ной радуге примирительной» [6, с. 9].

Религиозная тема и тема искусства оказываются тесно связаны в путевых записках З.А. Волконской. Княгиня была поклонницей искусства и хорошо разбиралась в нем. «В ней врожденная любовь к искусству. О если бы она в молодости писала по-русски! У нас бы поняли, в чем состоит деликатность и эстетизм стиля. Она создала бы у нас шатобрианову прозу», – писал С.П. Шевырев [4, с. 478].

Путешествие З.А. Волконской содержит множество аллюзий на произведения живописи. Например, при описании природы Тироля автор вспоминает творения известных европейских художников и «напоминает» читателю характерные пейзажи: «Со всех сторон я вижу пейзажи Рюисдаля и Сальватора Розы. Какое торжество для художника, когда сама природа, творение Божие, напоминает произведения смертного» [5, с. 225]. Находясь уже в Италии, автор, описывая впечатления от Венеции, отсылает читателя к картинам Тициана: «Не видны ли краски Тициана в трех словах баркаролы: dia s'abozza il giorno: уж обрисовывается день» [6, с. 16].

Помимо сопоставлений природы и окружающих явлений с живописью, путешественница также описывает произведения искусства великих художников, которые встречает на своем пути. Например, когда                 З.А. Волконская пишет о пребывании в Падуе, она упоминает о фресках Джотто в церкви. Данный отрывок путешествия похож на очерк об искусстве, поскольку писательница анализирует и характеризует представленные образы, сравнивает работы Джотто с работами Микеланджело.

Необходимо отметить и различные литературные события, воспоминания и аллюзии, присутствующие в путевых записках                     З.А. Волконской. Путешествие начинается с Веймара, родины И.Ф. Гёте. Автор рассказывает о своем посещении немецкого писателя и приводит большое количество восхищенных сравнений: «Там я посетила Гете. Такого всеобъемлющего поэта можно сравнить со старинным, изящным многолюдным городом, где храмы светлого греческого стиля, с простыми гармоническими линиями, с мраморными статуями, красуются возле готических церквей, темных, таинственных, с прозрачными башнями, с кружевною резьбою, с гробницами рыцарей средних веков» [5, с. 217]. Это была не первая встреча княгини с немецким гением, она была знакома с И.Ф. Гёте со временем заграничных походов Александра I. Впервые они встретились в мае 1813 г. в Теплице [4, с. 477].

В том, как З.А. Волконская пишет об авторе «Фауста» и «Вертера» заметно восхищение. Литературовед С.Н. Дурылин отмечает по поводу отношения З.А. Волконской к И.Ф. Гёте: «Все московское пятилетие Гете был властителем и ее дум (хотя, быть может, и не самодержавным), как был он пленителем эстетической совести и мысли окружавшей ее молодежи “Московского Вестника”» [Там же, с. 482].

В путевых записках З.А. Волконская часто упоминает различных писателей и их произведения. Оказавшись в Падуе и увидев Эвганейские горы, она вспоминает о Петрарке и оживляет перед читателем легенду о любви поэта к Лауре, в Венеции З.А. Волконская упоминает о Д.Г. Байроне, в Падуе – о Данте. Писательница сравнивает Тоскану с «вергилиевой эклогой» и передает свои впечатления в духе Вергилия: «Веселые поселянки, черноглазые, в красивом убранстве, плетут солому и готовят те легкие шляпы, которые им самим служат убором, или отправляется в дальние города стран заальпийских. Здесь набрасывают они легкую тень на смуглое чело маломыслящей поселянки» [6, с. 19].

Еще одна особенность путевых записок З.А. Волконской заключается в том, что в них явно проявляется интерес писательницы к истории. Некоторые очерки передают не описание определенного города, но средневековое предание. Например, впечатления о пребывании в Регенсбурге описаны в форме легенды о Черном рыцаре, которая воочию предстает перед читательским взглядом. А впечатления о Флоренции автор передает через описание мраморной статуи Ниобы и пересказ легенды о Ниобе.

Лейтмотивной для путевых записок З.А. Волконской становится женская тема и тема материнства. Оказавшись в Бернеке у церкви, посвященной Богородице, автор задумывается о женском предназначении. В другом отрывке писательница сравнивает венецианский диалект с лепетом ребенка: «Диалект венецианский мил, как лепетание ребенка, и наполнен, как он, природною поэзией» [6, с. 16]. З.А. Волконская задумывается о чувствах женщин, живущих с великими мужьями: «Таким же образом люди, живущие всегда с великими мужами, свыкаются с их величием; так вдова великого островитянина ценит себя простою вдовою, а жена альбионского барда видит в гении, принадлежащем вселенной, собственного мужа, хозяина, угодника ее домашних причуд» [5, с. 226-227].

Наиболее ярким представляется финальный эпизод путевых заметок, где представлены в параллельном повествовании миф о Ниобе и смерти ее детей и история о гибели жены и детей некоего консула во время кораблекрушения на Черном море. Оба эти рассказа примечательны тем, что представляют собой, в первую очередь, истории несчастных матерей, которые не могут спасти своих детей. З.А. Волконская передает эмоциональное состояние Ниобы, которая ощущает боль своих погибающих детей как свою, и она хотела бы оказаться на их месте, пожертвовать собою ради своих чад. Иносказательно и достоверно автор описывает также обращение Ниобы в камень и материнские чувства героини: «Вопль и нарекания долго текли из уст измученной матери, как лава кипящая; но вот все погибло, все молчит: уж стрелы не валятся; и гордая Ниоба стала матерью недвижного семейства... и замолкла как погасший вулкан: все волнение, весь жар, весь огонь – все истощено ужасным извержением. Она стоит оцепенелая» [6, с. 21]. Реальная история, которая параллельно вспоминается автору, схожа по своему эмоциональному накалу с описанием мифа о Ниобе: во время кораблекрушения на Черном море мать в отчаянии обвязывает шалью себя и троих своих детей, чтобы умереть вместе. «Три ангела земных вознесли ее на небо к Ангелам родным и к Матери небесной», – так завершается эта трагическая история [Там же, с. 22]. Подобное эмоциональное и драматическое отражение темы материнства, возможно, было связано с тем, что З.А. Волконская, уезжая в путешествие, оставляла в России любимого сына Александра.

Путевые воспоминания З.А. Волконской стали отражением одной из граней таланта этой одаренной писательницы. Следуя, с одной стороны, сложившимся традициям жанра, автор также привнесла в заметки индивидуальное начало, что делает данные тексты уникальными в женской прозе первой трети XIX века и оригинальным документом эпохи.


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ:
1. Гаррис М.А. Зинаида Волконская и ее время. М., 1916.
2. Иванова Н.В. Жанр путевых записок в русской литературе первой трети XIX века (тематика, поэтика). Автореф. дисс. канд. филол. наук. М., 2010.
3. Киреевский И.В. О русских писательницах (Письмо к Анне Петровне Зонтаг)// Киреевский И.В. Критика и эстетика. М.: Искусство, 1979. С. 123-132.
4. Литературное наследство. Т. 4-6. М., 1932.
5. «Северные цветы на 1830 год». СПб, 1829.
6. Сочинения княгини Зинаиды Александровны Волконской. Париж и Карслруэ, 1865.
7. Шёнле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий 1790-1840. СПб, 2004.
 



© 
Н.В. Чупринова, Журнал "Современная наука: актуальные проблемы теории и практики".
 

 

 

 
SCROLL TO TOP

 Rambler's Top100 @Mail.ru